В дороге, надо сказать, я подвела базу под свои горькие мысли. Вспомнила эссе Бертрана Рассела о так называемых хороших людях с их банальными представлениями о порядке. Бертран Рассел, правда, ничего не говорил о том, что ворующие суп в магазине – это и есть противоядие от такого зла. Мелькали в окне знакомые улицы, потом замелькали незнакомые. Я закрыла глаза: не будут же меня судить за такую ерунду.
В полицейском участке сидел пожилой дежурный и ковырял во рту зубочисткой. Он посмотрел на меня удивленно. Понятное дело, я не похожу на преступницу, у меня внешность человека культурного, умеющего иронично улыбнуться, когда его ведут в наручниках по коридору.
Он это сразу понял и принес ключи.
Когда кандалы спали с моих запястий, я поделилась с ним новым ощущением:
– Сократ, когда с него перед казнью сняли оковы, сказал, что счастье – это когда проходит боль!
Дежурный посмотрел на меня и пожевал зубочистку:
– Позвонить есть кому?
– Позвонить? – обрадовалась я. – Конечно!
Он придвинул ко мне телефон и, набрав спецкод, протянул трубку:
– Имей в виду, что нужно восемьдесят шесть долларов и паспорт.
Позвонить мне, естественно, было кому. У меня много друзей. Единственная проблема – у меня не было с собой записной книжки и единственный номер, который я знала на память, это мой собственный. Филипп должен был вернуться только к вечеру. Я все равно позвонила домой и наговорила короткое сообщение: «Филипп, ты только не волнуйся, я в тюрьме. Принеси мой паспорт и восемьдесят шесть долларов выкупа». Я отогнала страшную мысль, что он может прослушать сообщение только завтра или вообще не прослушать. Это тоже долго объяснять…В Америке в полицейском участке два тюремных отделения: мужское и женское. В предбаннике стоит скамейка, на стене висит доска объявлений. Я прочла что-то о предстоящем в конце августа обеде для бедных слоев населения. На вопрос, долго ли меня тут продержат, дежурный ответил: «А кто его знает в праздник, в субботу-то!»
Я не теряла надежды вызвать его расположение.
– Что такое? – говорю. – Вы шабат празднуете?
– Шабат мы не празднуем! – ответил он. – Есть еще вопросы?
Конечно, у меня были вопросы. И не один.
Почему бы ему не отпустить меня, ведь я никого не убивала? Я его не задала.
– У меня в сумке сигареты. Можно я покурю? – спросила я.
– Мадам, – ответил он строго и гордо, – в американских тюрьмах не курят! В американских тюрьмах тихо сидят и дожидаются дежурного инспектора.
Потом у него что-то не заладилось с фингератором. Грозясь застрелить какого-то Кастанзу (прекрасно, пусть застрелит, подумала я), он принес коробку с тушью.
– Раньше всё было удобней! – говорил он, вытирая мои пальцы салфеткой и снова макая их в тушь, из чего я сделала вывод, что у моих отпечатков очень сложный рельеф. – Тратят деньги налогоплательщиков, потом ни хера не работает.
Моя фраза о том, что хорошо бы закрыть все эти институты и послать всех работать, понравилась.
– Посиди тут, пока придут за тобой, – сказал он миролюбиво, приковывая меня к поручням скамейки.
