Из двух десятков материалов, которые принесли аналитики, выполняя задачу Станислава, большинство оказалось откровенными пустышками, которые не имели никакого отношения к интересующему Гурова вопросу. Сыщик не стал выяснять, неправильно поставил задачу ребятам аналитического отдела Крячко или они сами перемудрили, но в тех материалах, которые они предоставили, пришлось искать истину почти как иголку в стоге сена.
Чтобы ускорить процесс, Гуров поделил папки с материалами на троих, примерно поровну. Среди дел, фигурантами которых были участники сделок, заверяемых Свешниковым, оказались кражи, нанесение побоев, угон автомобиля и даже одно заявление об изнасиловании, и лишь три привлекли внимание группы Гурова. В двух случаях заявлялось о пропаже человека, а в одном значилось убийство. Все три материала были зарегистрированы разными отделами полиции Москвы, и во всех в возбуждении уголовного дела было отказано. Во всех случаях причина отказа была одинакова — не были установлены признаки совершения преступления. И в каждом из них заявление подавал муж пропавшей или якобы убитой женщины. Кроме того, все заявления датировались текущим годом — одно февралем, одно апрелем, а последнее — началом июня.
Информация о заявителях в этих делах была максимально скупой, состоящей исключительно из паспортных данных. Поскольку во всех трех случаях были даны отказы в возбуждении уголовного дела, никаких допросов и опросов не проводилось, и все, на чем основывались отказы, содержалось в отчетах оперативников и дознавателей, проверявших заявления. Теми, кто сообщал о пропаже своих жен, оказались Сергей Алексеевич Мишкин и Николай Николаевич Брызгалов. А человеком, считавшим, что его супругу убили, был Илья Петрович Фомин. Первым двум было около пятидесяти лет, третьему — за шестьдесят. И чтобы отыскать их фотографии, Станиславу пришлось поставить на уши миграционный отдел.
— Охренеть! — воскликнул Воробьев, когда все три дела оказались на столе у Гурова, и тут же стушевался: — Извините. Я хотел сказать, с ума сойти! Получается, преступники проворачивали свои делишки примерно раз в два месяца, и о них никто даже не догадывался. Или даже чаще! Ведь сколько еще заявлений могли не принять, как это получилось с Зиминым…
— Спешишь с выводами, — осадил его Крячко. — Нужно еще проверить, наши ли это клиенты.
— Вот и проверим, — констатировал Гуров. — И нам как раз нужно спешить. Поэтому пока отложим те задачи, которые планировали час назад, и возьмем себе по одному из заявителей. Антон, возьмешь себе Мишкина. Ты, Стас, разберешься с Брызгаловым, а я пообщаюсь с Фоминым. Задача для всех одинакова — выяснить, насколько эти случаи совпадают с нашим, и узнать как можно больше подробностей о возможных преступлениях. Завтра утром соберемся и подведем итоги.
— Ну а Свешников? — нетерпеливо и слегка удивленно спросил Воробьев.
— А Свешников — потом! — вместо Гурова словами из старой популярной песни пропел в ответ Станислав. Он был в хорошем настроении, как случалось всегда, когда удавалось взять горячий след…
В комнате в общежитии, где проживал Мишкин, пахло грязным, давно не стиранным бельем, плесенью, мочой и перегаром. А сильнее всего, как показалось Воробьеву, тут пахло обреченностью. Такой явственной и ощущаемой, что перед глазами у лейтенанта сразу встала надпись на табличке, которую он видел в одной из иллюстраций к «Божественной комедии» Данте Алигьери: «Оставь надежду всяк сюда входящий». И Воробьев даже не представлял, что настолько запущенное и тяготившее душу жилье существует и в столице. Он считал, что такое возможно только в вымирающих маленьких провинциальных городках.
Антон нашел Мишкина далеко не сразу, поскольку после продажи квартиры, которую тот, кстати, даже не пытался оспорить, Сергей Алексеевич новой пропиской не обзавелся и формально считался бомжом. Полицейские из отдела по району Гольяново, где была последняя регистрация Мишкина, только разводили руками в ответ на вопросы лейтенанта из главка. Дескать, в криминальные сводки твой Сергей Алексеевич не попадал, а следить за тем, где и как он живет, мы не обязаны. Вот попадется во время рейда, тогда и будем выяснять, чем он занимается.
Антона такие ответы немного коробили, поскольку его идеалистическая душа считала, что полицейские обязаны проявлять сострадание к каждому жителю на своем участке и заботиться о них. Правда, вслух лейтенант этого не говорил, да и виду никакого своим собеседникам не показывал, что недоволен их ответами, но иногда вдруг в голове Воробьева мелькала мысль, что он мало что понимает в настоящей, не кабинетной работе полицейских. А может, это полицейские на земле забыли, что значит быть истинным стражем закона и порядка?
