Об этом я до сих пор не задумывалась. Моя голова была полна интернациональных идей, «над вселенною встанет…» — наш дом — вселенная — «мы наш, мы новый мир построим!» — наша забота — весь мир. А где мой родной дом? У нас никогда не было постоянного дома. Севастополь, Кача, Петроград, Симеиз, Мурманск, теперь Петрозаводск… И все-таки Севастополь! Впервые за долгое время он возник в памяти так ясно, что я прижмурилась от сверкания солнца на белых ракушечных стенах, учуяла неповторимый запах моря, водорослей, мидий, соленого ветра. Я увидела колеблющуюся полосу на потолке нашей комнаты — преломление солнечных лучей на волнистой поверхности бухты; каждое утро, проснувшись, я смотрела на эту дрожащую полосу света, пересекаемую опрокинутыми фигурками людей, проходящих по набережной. Увидела Пологий спуск, где родилась, и щербатые каменные ступени на других, еще более крутых спусках, широченную Графскую пристань с подлетающим к ней лихим катерком, осыпающиеся бастионы Малахова кургана, смешные открытые трамвайчики — входи и сходи где хочешь и как хочешь, хоть на ходу, гордый памятник погибшим кораблям напротив Приморского бульвара и мокрые камни, среди которых закручиваются и рокочут маленькие волны, и море — море — море, такое море, что, если смотреть с самого берега, не озираясь по сторонам и не оглядываясь, начинает казаться, что оно без конца и края, что, кроме моря, нет ничего, только его ширь, его синь, его рокот и блеск… Было ли сегодня ночью то, что было? И я ли там была на темном крыльце?..
Солидные рыбники вышли в коридор провожать и потом помахали мне из окон вагона. И я им помахала, проходя, сдерживая шаг, чтобы не побежать вприпрыжку. Безотчетная радость распирала меня, радость существования на этой превосходной, интересной, всегда новой земле, где все неожиданно — и каждая встреча и то, ночное, тоже, да, и то ночное, ведь было же! — и хорошо, что было, какой-то твердый камешек образовался в душе этой ночью, не мешая, а бодря.
Странно, после короткого отсутствия Петрозаводск открылся своим, родным. Было так приятно идти налегке, покачивая портфелем в такт шагам, по длинной-длинной улице от вокзала — и вдруг увидеть в самом конце ее серо-голубое сияние озера, и ощутить на лице упругие касания незатихающего онежского ветра. Таким милым показался наш белоколонный «губернаторский» дом и голые ветви его сада — черные ветви с кое-где мерцающими желтыми и красновато-лиловыми пятнами еще не облетевших листьев… Значит, может быть несколько мест, где ты дома?
Даже моя полутемная узкая комната в конце коридора уже не казалась мрачной. И совсем уже своим, кстати явившимся, был вошедший вслед за мною низкорослый, кряжистый паренек с льняным чубом из-под кепочки с пуговкой.
— Откуда?
— Из Ругозера. Со вчера жду.
В ту осень, читая Метерлинка, я выписала его слова: «Серые дни бывают только в нас самих». В ту осень, когда мокрый снег перемежался дождем и холодные ветры продували до нутра, во мне не было серых дней. Все спорилось. Дел было невпроворот, но, сколько бы я ни бегала по нелегким хлопотливым делам, со мною рядом бегала-хлопотала радость, радость-надежда… на что? Ни на что определенное, на все, что может быть и будет, когда тебе скоро шестнадцать.
С нового года нам обещали издание комсомольской газеты. Не какой-то там странички во взрослой газете, а настоящей газеты на четырех полосах, и уже стало известно, что редактором будет Витя Клишко, а Витя Клишко считал само собою разумеющимся, что я перейду на работу в редакцию. Думала ли я тогда о журналистике и литературе как о профессии? Нет, пожалуй. И сомневаться в своих силах тоже не научилась. Просто хотелось писать и казалось, что работа в редакции самая лучшая, самая интересная.
А в губкомоле произошла перемена — первым секретарем выбрали Пальку Соколова. И это тоже было очень хорошо, теперь я постоянно встречалась с ним на работе и скоро заметила, что он приглядывается ко мне, что-то проверяет и как будто нарочно испытывает меня — поручит трудное дело, а сам наблюдает, справлюсь ли, не раскисну ли…
Однажды, уж не помню почему, он сказал:
— Мы ведь друзья? Ты мне друг?
Гордость заставила меня ответить шутливо уже не помню что, смысл был тот, что дружба — понятие двустороннее, а сердце запрыгало от восторга, все существо мое откликнулось на этот нежданный призыв — да, друг, конечно, друг!
— Ну и я тебе друг, — сказал он. — Ты ведь настоящий мальчишка.
Ласковая интонация. И в глазах промелькнуло что-то необычное.
Новая возможность окрыляла меня, сопротивляться ей не было сил, я все чаще прибегала к Пальке: «Должна поговорить с тобой как друг…», «По-дружески прошу тебя…» А после четвертой годовщины Октября, которую мы отпраздновали и торжественно и весело, совсем уж отчаянная попытка: «Завтра у нас дома соберутся друзья, если захочется, приходи…»
