— Техника, разработанная Фридом, помогала формировать общественное мнение. Не только в случае с предвыборным роликом. Она применялась и в новостных программах… Да, идея выдать фильм за русский принадлежит мне. Миша, мой молодой друг, очень талантливый режиссер и мультипликатор, но человек нерешительный. Если бы не я, этот фильм до сих пор лежал бы в столе.
Бумчик (Алкоголист) Чистопольский давал эксклюзивное интервью.
— Вот нахал! — сказала Бабарива.
— Идиота кусок! — взвился Дедамоня.
Третье заседание назначили во Дворце Правосудия, в Иерусалиме. Телевидение размотало свои кабели. Микрофоны разноцветными грибами выросли у трибуны. Несколько телевизионных экранов были развешены по залу. Переводчица — Бетховен ради телевизионных камер выкрасила волосы. Судья надел галстук–бабочку.
— Прошу тишины! Как вы все знаете, сегодня у нас следственный эксперимент. Прошу ответчика Фрида подключить свой компьютер к экранам. Чтобы мы видели на экране, как рождается чудо. Итак, господа и дамы. Вот задание, которое я даю нашему ответчику. Я хотел бы увидеть, как адвокаты обеих сторон фехтуют на шпагах. Ответчик Фрид, приступайте!
Из экранной тьмы соткались две тени в плащах, ботфортах и шляпах. Несколько штрихов — и одна из теней приобрела черты бритого поверенного, а вторая — совьи черты Семы Белкина. В руках у теней появились шпаги, тени задвигались — сначала рывками, затем плавно. Через два часа это уже был черно–белый фильм, состоящий из света и тени, без бликов, полутеней и рефлексов. Еще через час появились полутени, потом цвета, мимика, блеск глаз и шпаг, движение складок одежды.
Много лет Фрид отрабатывал технику компьютерного игольчатого экрана, но никогда не думал, что придется устраивать показательные выступления, как это делают художники по песку. Впрочем, что–то общее есть между игольчатым экраном и столом с подсветкой, на котором рассыпан песок.
Через семь с половиной часов адвокаты фехтовали на экране, как заправские мушкетеры.
— Судебное следствие окончено. — провозгласил судья.
Адвокаты сторон пофехтовали еще немного, теперь уже доводами в судебных прениях, а потом судья объявил перерыв.
Фрид увидел, как сорвался с места Лазарский, рванулся куда–то, где мелькнула защитная форма.
Казалось, что после перерыва в зал вернулось больше народу, чем из него вышло. Телеоператоры застыли за своими камерами.
— Оглашаю решение суда. Суд приговорил: Авторство фильма принадлежит Михаилу Фриду.
Сема Белкин обнял Мишу за плечи и прижался лбом к его груди. В зале ликовали так, будто сборная Израиля попала в финал чемпионата мира по футболу.
— Тишина в зале! — крикнул судья и постучал молотком. — Заседание еше не оконченно. Встаньте, ответчик. Вам понятно решение суда?
— Да, ваша честь.
— Тогда позвольте мне задать еще один вопрос. Я не мог задать его до оглашения решения. Скажите, Михаэль, почему вы использовали в своем фильме образы покойных актеров?
— Не знаю, ваша честь. Может быть, потому что это актеры моего детства, привычные лица на киноэкране. А может быть потому, что кино — это такое искусство, которое оставляет в вечности кусок актерской жизни. Но, скорее всего, из–за самой природы актерской профессии. Дело актера — раздавать время своей жизни другим, придуманным, людям. Жить за них. Жить вместо них. Играя роль, актер умирает. Рождается кто–то другой. У него другое лицо, другая одежда, семья, привычки, возраст, эпоха, характер. Этот, другой, говорит вовсе не те слова, которые сказал бы актер, не превратившись в него. Совершает другие поступки. Делает другие движения. И, наверное, у него совсем другие мысли. Где в это время сам актер, где его личность? Он умер. Актеры в моем фильме не более живы и не более мертвы, чем в других своих работах.
Мишку окружили знакомые и незнакомые. Не было только Бумчика. Победителя обнимали, трясли ему руки, совали визитки, записки, даже цветы. Крашеный Бетховен попросила автограф.
А потом, когда поток поздравляющих схлынул, и зал наполовину опустел, он увидел Таю. Она была совсем еще девочка, солдатка. И даже не простая солдатка, а, вроде, сержант. Он не очень разбирался в «соплях» и «фалафелях». А глаза были его, зеленые. А может быть, так только казалось из–за формы. Так вот чего Лазарский–то крутился!
— Риночка? Рина!
— Папа… Вот… Мама мне дала.
Рина достала конверт с фотографиями юного выпускника, которые Гриша–фотограф принес Тае уже после его отъезда. Еще в конверте было письмо.
Пусть смотрят вопросительно Дедамоня, Бабарива, папа, мама и Гая. Он объяснит им все потом.
— Риночка, поехали домой.
Гая тактично присоединилась к семейству, оставив их наедине в машине.
