— По–моему, совесть — это тайный суд, который устраивают над собой, — сказал Елизар Дмитриевич. — Но судишь в соответствии с тем судом, каким судят тебя окружающие. А если кругом никто тебя не осуждает? У меня студент был. Он унес из кабинета коллекцию жуков. Продал. Я его спрашиваю — как же вы решились на такое, что вас заставило? Он знаете, что ответил? — Хорошую цену за них давали. Вот и вся его причина. Я говорю ему, как же вы своей репутацией не дорожите? Он смеется, говорит, что ему завидуют. А если, спрашиваю, вас под суд? Он спокойно отвечает: во–первых, это надо будет доказать, во–вторых, разве вас, профессор, не будет мучить совесть, что вы испортили мне жизнь?
— А у нас мастер пришел в дирекцию, — сказал Гераскин, — заявил, что таскает детали, загоняет на рынке. Стали выяснять, с чего это он объявился. Оказывается, ребята разыграли его, пуганули, что в проходной его просвечивали и зафиксировали на пленке. Если, мол, явится с повинной, то ничего ему не будет. Посмеялись, так он заявление подал, чтобы наказать ребят.
На это Сергей Дремов, наш книгочей и философ, сказал:
— Я так понимаю этого Ивана Голикова: он покаялся и поклялся как бы отмолить грех. Скажите, а у нас почему никто на колени не пал перед людьми, не поклялся отмолить свои грехи? Сколько следователей творили беззаконие, судьи, доносчики, их же сотни тысяч, что–то не слыхать, чтобы кто–то стал искупать вину. Как, Антон Осипович?
— На личности переходите? А мы вместе с вами голосовали. И бурно аплодировали. Для аплодисментов обе руки нужны. Работать некогда. Так вот и захлопали совесть.
Дремов набычился, пригнул свою лобастую круглую голову, в спор, однако, не кинулся:
— Несчастное ваше поколение, — сменил голос Сергей. — Ничего у вас не осталось, ни одного вождя, никого из тех, кому поклонялись. Я бы старался очистить душу.
— Голиков закон нарушил, — сказал Антон Осипович, — за это и раскаивался.
