Вскоре князь призвал к себе Толстого. Лежал он тощий, желтый, болезнь съедала его. Боялся, что уже не встать ему, просил позаботиться о сыновьях, более же всего о Марии, виноват он перед ней, не остановил, поощрял. Поддался соблазну. Зачем? Вот и задул Господь свечку. Под конец вдруг приподнялся, схватил Толстого за руку, стиснул, сообщил горячечным шепотом, что выкидыш–то был мужской плод. Это у грека выпытал. Не уберегли. Мог быть наследник царю, все, все могло осуществиться, Россия имела бы царя благородных кровей…
Толстой соглашался, было жаль старого друга. Выйдя в соседнюю комнату, спросил врача, поднимется ли князь. Грек помотал головой, от нервного расстройства у князя сухотка воспламенилась, не остановить, сгорит за каких–нибудь две недели. Что же, ничего нельзя сделать? — допытывался Толстой. Ничего, уж если он, Паликула, поставил диагноз, никакой другой врач не поможет. Ответил со злобной слезой в голосе, словно на Толстого вину возводя.
Зачем рассказал он князю про выкидыш мужского пола? Грек отмахнулся дерзостно: затем, что повитухе рот не заткнешь. Ну хорошо, а Марии он тоже сказал? Ей–то зачем? Злодей, ах злодей, ведь это ее еще пуще убивает.
Грек никак не признавал себя злодеем, наоборот, он спас княжну, выкидыш–то был не натуральный, вполне роженица могла погибнуть. Ему за спасение благодарность полагается и добавление денежное.
Бесстыдно и глупо вел себя грек. Невоздержанная речь — первая губительница, твердил бы всем — знать не знаю, какой плод, и концы в воду, мало ли что повивалка болтает, ей веры мало, теперь же в случае чего гнев государев будет велик.
Тайный советник давно убедился, что большую часть несчастий человеку язык приносит.
Грек не воспринял, не испугался, намекнул тайному советнику, точно соумышленнику, что теперь от государыни милости должно быть побольше. Смекнул, значит. Толстой не сдержался, огрел его палкой, предупредил — когда на дыбе повиснешь, заступы не будет ниоткуда. В Тайной канцелярии Толстой умел нагнать страху еще до пыток, до допроса. Ударил грека не сильно, вновь поднял палку, поклялся, что, если Марию не вылечит, отправится грек в застенок, где издохнет. Удивился своей горячности, клятве своей, давно ведь правило соблюдал — чувств своих высказывать никому не следует, сам перед собой не открывайся.
Перед отъездом государь еще раз посетил князя. Толстой ему подсказал: «Надо попрощаться, может, не свидятся больше». В этих случаях государь свято соблюдал обычаи, слугам своим верным сам верен был.
