Доставалось от все новых царских выдумок, пирушек, неуемного любопытства. Еле удалось отбиться от купания на празднике Нептуна. Государь приказал каждого, кто впервые на Каспийском море, трижды окунать в воду. К широкой доске привязали груз и на канатах новичка опускали в море под свист и хохот зрителей.
Толстой выпросил снисхождение по возрасту. Петр критически осмотрел его, сказал: «Стоячая вода протухнуть может», но отпустил. Свирепая жара не щадила никого. Государь коротко обстригся, носил широкополую шляпу. Лицо его оголилось, стало видно, как он осунулся. Болезненные приступы у него участились. Посреди работы схватывался за живот, ложился весь в поту, губы запеченные, темные, как сургуч. Приходил врач, поил травами.
Князь Кантемир тоже прихварывал. Царь никому не давал покоя. Его любопытство превозмогало недуги. Поехал осматривать древний каменный мост, затем развалины какого–то персидского города. Брал с собою переводчиком князя, прихватывал и господина тайного советника. И все это под палящим большим солнцем, от которого негде укрыться. Одна лишь государыня держалась бодро, свежо, с аппетитом ела виноград, любовалась местными тканями и чеканной посудой. Толстой убеждался, что правильно сделал, поставив на нее, она переживет государя.
Русские войска направились к Дербенту. По пути местные султаны встречали царя миролюбиво, просили принять в подданство.
Короткое сражение произошло у Дербента. Войско султана Мухаммеда было разбито. В захваченном городе император отдыху не давал, заставил укрепить крепостные стены, башни по новейшим правилам европейского искусства.
С государевой почтой пришла князю весточка из Астрахани от грека. Почерк его безобразный, не прочесть, и текст темный, мол, княжна хворает, к счастью, все обошлось, надеется ее выходить, а о главном — разрешилась ли и кем — ни слова. Показал Толстому, тот тоже не растолковал. Ясно, что грек встревожен, а чем — неизвестно.
Государыня проведала о письме, Толстой отвечал как есть, она нахмурилась: «Хитришь? Чего крутишь?» Видно было, как встревожилась. Толстой успокоил ее, но что бы он ни говорил, все воспринимала как недосказ, словно чего–то утаивал. Бесполезно было оправдываться. Да и чего ради?
