В этот раз что–то не ладилось. Он к чему–то в себе прислушивался, словно ждал. Внезапно оттолкнул ее, согнулся, схватился за живот, стоял качаясь и мыча, повалился на пол, скорчился. Мария испуганно наклонилась над ним, он, ругаясь, замотал головой. Она выбежала в сени к царским денщикам, погнала их вместе с Антиохом за греком.
Боль отступила. Перетащили его на кровать, он лежал мокрый, в испарине, огромный в своей беспомощности. Полотенцем Мария утирала его лицо, разглаживала прилипшие волосы. Выдохнул виновато: «Видишь, каким слабым стал». Губы его задрожали. Мария тоже удерживалась, чтобы не разрыдаться, откуда сил набралось на улыбку… Позже призналась Антиоху, что такой жалости и одновременно счастья не было в ее жизни, был он в полной ее власти, бессильный, испуганный. Она гладила и гладила его — его круглую голову, заросший затылок.
Как бы отделяясь от своего измученного тела, он изучал свою немощь. «Бедная плоть моя, — бормотал он, — плоть смерти». Пытался понять, воспрянет ли плоть эта, неужели все. Сокрушался над Марией, да и над собою: «Господи, сколь жалок человек». Неужели вот так теперь будет, быть того не должно. Мария горячо уверяла, что это всего лишь приступ. Не верил. И себе не верил. Что ж он, не сможет больше, износился…
Доктора все не было.
Петр молчал, устремясь куда–то, Мария не смела тревожить его. Радовалась, что боль его притихла. О чем он думал? Ее вдруг испугала огромность того, что могло совершаться рядом с ней, в его думах.
