Предупредил, что этого «не потерпят». Сослался на Меншикова. Мария помнила последние слова Петра, такова была и его воля. Новый жених говорил по–французски, хорошо танцевал, был с ней нежен. Несколько раз они встретились. Когда он стал ее целовать, она оттолкнула его и заплакала. Ничего не могла с собою поделать. Извинилась перед молодым князем, сказала, что о замужестве не может быть и речи.
Двор не отступился. В следующий раз Толстому придали в спутники генерала Павла Ивановича Ягужинского, которого он терпеть не мог.
Выбрали его не случайно, знали, что он стал мил княжне после скандала в Петропавловском соборе. Во время всенощной Ягужинский появился перед гробом Петра, сдернул парчовое покрывало, закричал: «Посмотри, государь, что делается! Меншиков творит обиду за обидой. Грозится шпагу снять с меня. Ты меня жаловал, а ему я мешаю, неудобный!»
Службу прервали. Наступила тишина. Все, замерев, смотрели на гроб. Было страшно.
— Эх, не слышишь ты! — воскликнул в отчаянии Ягужинский и хмельно разрыдался.
Назавтра доложили государыне. Меншиков требовал судить обер–прокурора. Шпаги уж наверняка лишить. Внезапно все соединились против Меншикова отстаивать Ягужинского, один за другим просили государыню за него, напоминали, как покойный государь благоволил к нему, выделял его особо: «Если что осмотрит Павел, я это знаю, будто сам видел».
Выходка его многим потрафила. После смерти государя никто не осмеливался остановить Меншикова, с каждым днем он набирал своеволья. Ягужинский выглядел героем.
От него пахло одеколоном, камзол блестел серебряными пуговицами. Поклоны, комплименты, все у него было высшего класса, украшено белозубою улыбкой.
Управиться с княжной оказалось непросто. Приезду их она удивилась. Чего они ездят, ее замужество не такая серьезная вещь, чтобы занимать высших сановников. Зачем они ратуют за жениха, знают ли, что он ни к чему не пристроен, может, по негодности? Сами–то они исправно служат, граф Толстой, несмотря на почтенные годы, успешно несет свои должности, генерал Ягужинский с юности у государя денщиком старался, ему ли не знать, что государь велел считать всех дворян по годности, терпеть не мог лоботрясов.
— Ты с нами не равняй, — остановил ее Толстой. — Я опора власти был и остаюсь, без меня не обойтись. Слишком я велик для твоего примера.
Княжна произнесла по–итальянски: «U om, se’tu grande o vil? Muoru e il sopra!» Перевела Ягужинскому: «Велик ты или мал? Умри и узнаешь».
Впрочем, тут же задумчиво исправила: «Узнаешь перед смертью».
