Упоминания о смерти Петр Андреевич не терпел. Недавно один из молодых вельмож, приехав из–за границы, встретил его и весело удивился: «Ты еще жив, старик?» За эти слова граф его возненавидел и постарался упечь на малую службу в Омскую губернию.
Ягужинский примиряюще расшаркался — возможно ли подыскать жениха, подходящего княжне по уму, образованию, красоте, да к тому же с должностью?
Но они же не искали другого, плохие они сваты, смеялась княжна, пусть найдут роста высокого, знающего языки…
Ягужинский опасался — капризов государыня не потерпит, жениха Меншиков скорее всего найдет из своих мюридов, обвенчают хоть насильно, раз есть согласие государыни. Но Толстой успокоил княжну: Меншиков хоть и в силе, так ведь не одной головой свет стоит, мы тоже кое–что значим, есть и на черта грех. Меншикова он нынче не боялся, вот государыню следует уговорить.
Разговор зашел о светлейшем князе. Мария вдруг глаза закрыла, сказала медленно то, о чем впоследствии Ягужинский вспоминал, — от Меншикова им добра не будет, у него свои планы, большие планы, кто ему поперек дороги станет, того сметет. Вещала, будто цыганка. Антиох недоверчиво хмыкал, Толстой же отечески прикрыл ее руку своей морщинистой рукой.
— Девочка, учить ученых — только портить, слава Богу, мы и сладкое пробовали, и кислое.
Ягужинский, тот посерьезнел, сказал, что кассандрами бывают женщины, мужчины же не ведают будущего.
В итоге сватовство ни к чему не привело. Неудача огорчила Толстого: он обещал государыне успех, заверил, что Мария слушается его, считает опекуном. Помрачнев, он дал понять княжне — таких любовниц, как она, у царя было много, напрасно она из себя единственную–ненаглядную изображает, не пристало ей так вести себя, пересуды возбуждать, императрице перечить.
Затряс кулаком, брызги летели из щербатого рта. Уехал, не прощаясь, обругав княжну дурой несмышленой, безумицей.
Генерал Ягужинский остался, выпил вина, повел княжну показывать свою новую карету. Карета блестела янтарными ручками, отделана изнутри малиновым шелком, снабжена ящичками, зеркалами. Прежняя была тоже хороша, недаром ею пользовался для выездов сам государь. Кареты были страстью Ягужинского. Покатались по набережной. Карета ехала мягко, сидеть было удобно. Ягужинский советовал княжне укрыться на время в Москве, подальше от двора. Он и сам думал удалиться куда–нибудь за границу послом. Время честной службы кончилось. То, за что ценил его покойный государь, — прямота, новые идеи — ныне только мешает карьере и вообще может погубить.
