Увидев Марию, он потянулся к ней, схватил ее руки, стал целовать, благодарил, что приехала, не убоялась, преданная душа, недаром он всегда держал ее как родную, вместо дочери, подарок ему Господь принес, в ней вся надежда, правильно князь Дмитрий ею гордился, и умом ее, и красой, был бы князь жив, не допустил бы, чтоб так изничтожили верного слугу государя. И кто — вор, супостат — Меншиков. С государыней императрицей не дал проститься, шутка ли, его, слугу ближайшего, не допустили, оклеветали, Меншиков подсунул ей бумагу, полную изветов, воспользовался, что царица металась в горячке, невесть что наушничал, заговорщиком изобразил. Каиново потомство, извратитель, вероломец, так выставить его, Толстого. Забыли, какие услуги он оказывал. Ах, как несправедливо!..
Мелкие слезы катились, застревали в седой щетине, он захлебывался, долго надсадно кашлял, клял светлейшего во весь голос, не боясь дежурного офицера.
Протянул Марии бумагу, его всенижайшее прошение ее величеству заменить соловецкую тюрьму на монастырь, хотя бы в Карелии или на Урале, не вынести ему соловецкой зимы, стар он, немощен, и чтобы его сына–недоумка Ивана пощадили.
Ей, Марии, царица не откажет, княжна–заступница сумеет вымолить, иначе пропадет он. Отправляют без одеяла, драгоценностей лишили, псалтырь и тот не дают с собою взять.
Мария отталкивала бумагу, но вдруг глаза ее сверкнули, взяла бумагу двумя пальцами, медленно разорвала, с усилием еще раз, бросила на землю, придавила ногой.
— Ты что делаешь! — Толстой вцепился в нее, почуяв что–то и не понимая, не веря. — Боишься? За меня просить боишься, забыла, что я делал для тебя?
Она губы стиснула, ответила ему таким взглядом, что он выставил руку, заслоняясь, закричал:
— Окаянная, купили тебя! Да что ж это творится, кто замутил твой разум? Господи, за что, за что? Не будет тебе прощения, если отступишься от меня, — он схватил себя за голову, выл и стонал, раскачиваясь.
— Прокляну, — сказал он вдруг обыденно и серьезно.
Пригрозил, что весь род Кантемиров проклянет. Голову к небу поднял, глаза закатились. Взывал истово, с верой. В другое время Мария испугалась бы, а тут, как рассказывала Антиоху, слушала, удивляясь человеческой природе, произнесла спокойно, тихо:
— А младенец мой? Младенец, помнишь? Что ты с ним сделал?
