Недавно, помимо проблем с поясницей, у дяди обнаружили еще и геморрой, поэтому сидеть долго на стуле было для него «настоящей пыткой».
А в книжном магазине ты полдня можешь просидеть, ожидая клиентов. Так работать невозможно. Решением стал дзабутон в форме пончика.
Он смягчал болевые ощущения, поэтому дядя на него чуть ли молиться не начал. И, по его словам, просто называть его дзабутоном — как-то невежливо, поэтому он нарек его Дзиро, так как использовал подушку для борьбы с геморроем.
Не сказать, что он шутил, скорее, был очень серьезен.
— Теперь порядок.
Дядя положил Дзиро на стул и, точно обезвреживая бомбу в каком-нибудь боевике, осторожно сел на него. Одновременно с этим он не забыл и несколько раз помянуть недобрым словом тетю. Когда дядя уходил за доставкой, госпожа Момоко, которая с недавних пор помогала в кулинарной лавке, забирала Дзиро на веранду, чтобы отдохнуть. И поэтому дядя постоянно на нее злился.
— Хорошо, что нашелся, — с чувством сказала я дяде, который, избежав сложной ситуации, тяжело выдохнул.
— Как ужасно, что с возрастом появляются всякие болячки.
— Ну, хватит вам ворчать.
— Но я ведь и правда постарел, — произнес дядя, состроив мину брошенного пса.
— Вам ведь еще нет пятидесяти? — удивленно уточнила я. Хотелось бы, чтобы дядя всегда был здоров, без всякого геморроя. — Вы еще совсем молоды. Есть люди гораздо старше вас.
— Но с этим ничего не поделаешь.
«Эту боль поймет только тот, у кого она тоже есть» — вот такой поговоркой ответил дядя. Наверное, из всех подобных эту боль терпеть очень тяжело. Но все, что говорит дядя, звучит как шутка.
— Кстати, Такако, добыть тебе такую же подушку?
— Не надо. У меня геморроя нет, — холодно ответила я и, так как уже устала от разговора, решила больше не заговаривать с ним сегодня.
Понятия не имею, зачем он собирался добыть и мне дзабутон. Неужели он еще собирается завести Сабуро[9]? Очень утомительно, что у дяди есть еще куча странных навязчивых идей. Например, этот мужчина, которому перевалило за сорок пять, откажется есть дома вермонтское карри[10], если оно несладкое. Однажды, когда тетя Момоко случайно купила карри средней остроты, то дядя был мрачен и недоволен. Тетя уже не выдерживала и говорила: «Как же я хочу надрать ему задницу!» И я очень хорошо ее понимала.
И все же, отыскав Дзиро, дядя немного успокоился. Я тоже вздохнула с облегчением и попыталась вернуться в мир повествования.
Однако я рано обрадовалась. Дядя невинно улыбнулся, придвинул ко мне стул и, как всегда, тихонько спросил:
— Слушай, Такако.
Я промолчала.
— А что ты читаешь?
— Ну чего вам опять? Какая разница. — Игнорировала я или сердилась, дядя с места не двигался.
— О, Ода Сакуноскэ?
Он без спроса взглянул на «Супружеский дзэндзай» у меня в руках и понимающе кивнул.
— Нравится книга?
— Да, уже второй раз перечитываю. Этого достаточно? Я читаю, так что не отвлекайте.
Но дядя как будто пропустил мои слова мимо ушей:
— Он был одним из тех писателей с печальной судьбой. — Устремив взгляд куда-то вдаль, он самозабвенно продолжал говорить: — Вот как, тебе тоже нравится Ода Сакуноскэ. Но, похоже, ты совсем ничего не знаешь о его жизни. Жаль, очень жаль.
Если это началось, то пиши пропало. Сразу понятно — ему не терпелось что-то рассказать. Пока не дослушаешь до конца, не отпустит.
Дядя в деталях знал не только произведение, но и биографию самого автора. Он любил перечитывать автобиографии, мемуары, биографии и собрания сочинений любимых авторов больше, чем трехразовое питание. Это никак не связано с его работой в книжной лавке, это было его хобби. Дядя обожал книги, в которых написано все о жизни писателя: как он любил, как покинул этот мир.
Думаю, это действительно здорово. Но мне очень нравилось, что дядя рассказывал обо всем этом так, как будто был всему свидетелем. Так я узнала о жизни Дадзай Осаму, Фукунага Такэхико, Сато Харуо и множестве других писателей. Конечно, мне было очень интересно узнать и о жизни остальных, кто оставил свое имя в истории. Однако я и о себе думаю. Бывает и так, что у меня нет настроения слушать. Но дядя совсем не беспокоился о моем комфорте, и стоило ему включиться, глаза за стеклами очков начинали блестеть, он продолжал болтать, пока не останется сам доволен.
Я выразительно вздохнула, что не возымело никакого эффекта, и закрыла книгу. Время чтения закончилось. Ничего не поделаешь. Придется слушать рассказ.
— У Сакуноскэ была печальная судьба?
— Да.
— Это чувствуется по его стилю письма.
— Потому что у него много произведений, основанных на реальных событиях.
Довольный тем, что я поддерживаю разговор, дядя кивнул.
И так дядя с жаром начал рассказывать историю жизни Ода Сакуноскэ.
