— По-человечески, говоришь? — его глаза были полны презренья. — Что у тебя за душа такая!
— Какая?!
— Да у тебя ее вообще нет! Одна подлость!
— Ты что, Сан Саныч! — Зинаида растерялась.
— То! — давил Сан Саныч. — Гадюка!
— Ты поаккуратней в словах!
— Это я поаккуратней?
— Ты! — Зина смотрела уже с нескрываемой ненавистью.
— А ты не хочешь собрать свои шмотки и свалить отсюда к своей маме?!
— Что-о-о?! Ах ты скот! — Зинаида выхватила у него недоеденную тарелку, но тут же бросила. Схватила пальто, свернула чернобуркой внутрь и сунула в шкаф. — Без тебя куплю! Найдутся... найдутся денежки! А отсюда ты сам вылетишь, если захочу! Ага?!
Сан Саныч ясно видел, о чем догадывался и раньше — она знала о предупреждении Квасова. Кровь в нем закипела, он вскочил, но удержал себя. Скривился в ухмылке:
— Сегодня же откажусь от квартиры!
— Даже не думай! Дурак чертов! — она села на кровать. — Нет, это я дура, за кого вышла! Профессор в Москву звал, пять тысяч только оклад, домработница, квартира... а я?! Кому поверила! На руках обещал носить!
— Да ты за пять тысяч за коня бы пошла! Вот, и-го-го! — Белов встал на колени и вытянул из-под кровати чемодан. Вывернул из него все на кровать. — В караванку перееду! А ты езжай к своему профессору! В Москву!
— Ты что думаешь, Белов, на тебя управы не найдется?! — она дернула его за рукав. — Полторы тысячи дай, полторы мама даст...
Белов молча швырял вещи в чемодан. Расправил старую тельняшку, дырка на ней была зашита. Повернулся к Зинаиде:
— Что же твоя мама на целое пальто не наспекулировала?
— Это ты говоришь?! А кто мешок муки с буксира приволок?! — она скинула пачку старых газет, лежавших на мешке с мукой.
— Ах ты, — Сан Саныч аж слова забыл от негодования, — да чтоб я... Это честная мука... Ах ты, сука! — он в ярости схватил Зинаиду за воротник халата.
— А-а-ай-й! — заорала Зинаида на весь барак и вцепилась зубами в его руку.
Тут уже взвыл Белов, заматерился, тряся рукой. Захлопнул чемодан и стал одеваться:
— Чтоб духу твоего тут не было! Слышала?! До завтра тебе время!
— Белов, ты чего? Ты чего, правда? — она перешла на зловещий шепот. — Ты пожалеешь, Саня! Ой, пожалеешь! Я напомню, кому надо! Тебя предупреждали!
— Вот ты мне где! — Белов рубанул себя по горлу, протиснулся с чемоданом в дверь и зашагал по темной утренней улице.
Остановился, успокаиваясь, завязал ушанку под подбородком. Ему было страшновато отчего-то, но и хорошо. Он хвалил себя за то, что ушел, понимал, что все время после Нового года готовился к этому и вот сделал. Молодец, Сан Саныч! Будь что будет! Сам в партбюро пойду, пусть принимают решение, спекулянтки, сука, что одна, что другая! Чернобурку ей, а хер вот на воротник не хочешь! Он пощупал паспорт в нагрудном кармане. Завтра же пойду заявление подам! Он поскользнулся в темноте, чуть не грохнулся, ударил углом чемодана о снег, ручка оторвалась. Сан Саныч только ухмыльнулся довольно, взвалил чемодан на плечо и двинулся дальше.
— Здорово, Сан Саныч! — раздался чей-то хриплый голос с другой стороны улицы.
— Здорово! — отозвался Белов, не оборачиваясь.
«Полярный» был выморожен чуть на отшибе от зимующего каравана судов, и их караванка с окнами на Енисей тоже стояла отдельно. Климов, кашляя, не торопясь подбрасывал уголь в печку. Обернулся, кивнул уважительно. Белов прошел к себе, сбросил чемодан на койку и снял шинель.
Померанцев жарил гренки на комбижире. Вкусно пахло на весь домик.
— Здравствуй, Николай Михалыч, чайком побалуемся? — спросил Белов.
— А как же! Есть чаек! — Померанцев отвлекся от гренок и налил из чайника крепкого, перекипевшего и очень горячего чая.
— Поешь с нами хлебца, Сан Саныч? — Климов, улыбаясь, присел на пенек у порога и взялся за недопитую кружку. — Или ты дома питался?
Померанцев выложил гренки в миску и поставил на стол. Сам сел напротив Белова, размочил свою гренку в кружке и потянул ее в беззубый рот. Уважительное дружелюбие этих, таких разных людей успокаивало, напоминало о лете, о работе. Климов вспомнился, висящий за бортом с топором в руках, вообще весь тот отчаянный шторм в низах. Улыбнулся сам себе:
— Какие новости?
— Да какие, никаких, Сан Саныч, угольку бы еще выписать... — Климов громко прихлебнул обжигающий чай. — Зарплата уж скоро, подхарчимся малость, так, Николай Михалыч? Он у нас все утро про смертную казнь тоскует, — Климов весело и осторожно зыркнул на Померанцева, не сказал ли чего лишнего? — Опять ведь ее ввели, по радио передали...
— А ее разве отменяли? — удивился Белов.
— В сорок седьмом... — Померанцев аккуратно обсасывал размоченный кусок.
— По радио указ был, — Климов кивнул на приемник, — от 12 января 1950 года. Для изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов снова заводят смертную казнь. Я думаю, это для матерых урок придумали. Раньше он убил — и ему ничего! У него и так четвертак! А теперь убил — вставай к стенке, браток! А и то, сколько от них беды в зоне...
Померанцев помалкивал, но видно было, что у него на этот счет свое мнение.