— Ну что, капитан, садись, рассказывай! — он устало опустился за стол и указал Белову место напротив. — Как навигация?
— Сто пятьдесят пять процентов плана! — доложил Белов. Он любил, очень уважал, но и слегка побаивался Ивана Михайловича.
— Как буксир?
— Неплохо, корпус подварили... мне бы винт новый...
— Напиши заявку.
— Вот! — Белов вынул подготовленную бумагу.
Макаров подписал, пошел к шкафу и нашел нужную папку.
— Я смотрел твои чертежи по толканию. То, что ты рисуешь, оно и так понятно, тут пробовать надо, а это время, месяц — не меньше.
— Мой старпом сам видел, как американцы составы по 60 тысяч тонн толкают!
— У американцев и толкачи в 12 тысяч лошадиных сил, а у тебя их триста! — Макаров встал, подошел к большому окну с видом на серый, скованный льдом Енисей, замер, соображая. — Там не так все просто, обойму на нос вы нарисовали, а рули у баржи защитить?! Там кринолины нужны, иначе все изломаете. Надо вам кого-то с хорошим опытом... — он задумался. — Ладно, поглядим, может найдем пару недель на все про все...
Белов кивнул благодарно.
— Как мать, болеет?
— Похоронили. Той весной еще, Иван Михалыч.
— Ну, царствие небесное, прости, забыл. Еще вопросы?
— Я про Михаила Романова хотел спросить, Иван Михалыч, его отец сказал, он арестован, а за что, вы не знаете?
Макаров молчал, не глядел на Белова, потом и совсем отвернулся в окно.
— Мы с ним в одной группе учились, он честный человек! Я могу за него поручиться! Он ничего не мог сделать! — осторожно настаивал Белов.
— Я не знаю, за что он арестован, капитан, и тебе в это дело не надо лезть. Разберутся, если не виноват — отпустят... — он посмотрел на Белова, но в его умных усталых глазах не было прежней уверенности. — Что-то у него по пьяному делу получилось.
— Подрался?
— Да нет вроде, не говорят ничего, — Макаров развел руки. — Что я могу? Идет следствие. И ты не лезь туда. Это тебе мой приказ! Какие еще вопросы?
Он встал, подошел к Белову, пожал руку, строго глядя в глаза:
— Давай, сынок, дел у нас много... Каждый свое будем делать. Даже если ему трудно сейчас, мы ничем не поможем. А толкание осваивайте — миллионы народные сэкономим, если получится.
Белов бодро шел в сторону общежития, думал напряженно обо всем сразу и не отдал честь патрулю. Младший лейтенант окрикнул строго, проверил документы и отчитал снисходительно. Речники, железнодорожники, пожарные... многие ходили в форме и по уставу должны были отдавать честь друг другу и военным, но так мало кто делал, и военные почти никогда их не останавливали. Белов не стал спорить, извинился, отдал честь и двинулся дальше. Настроение было хорошее, хотелось с кем-то поделиться. Между делом вспомнил, что надо съездить к матери на кладбище. Остановился, соображая. На кладбище — это на двух автобусах, полдня уйдет.
Темнело. Из дверей заведения вышли шумные подвыпившие работяги. Телогрейки нараспашку, шапки вкривь, морды красные, спорили о чем-то. В этой пивной они с Мишкой однажды чуть не попались каким-то блатным. Те без очереди полезли за пивом, Сан Саныч не пустил, пошли разбираться на улицу... Из техникума было немало ребят, и многие громко возмущались, а на разборки никто не вышел, только Мишка, который помалкивал. Блатные были с ножами, базарили на повышенных, оглядывались по сторонам, чтоб, типа, без свидетелей, пугали... Белов с Мишкой встали к стене, не уступали, и как-то стало затихать, один урка, кто поглавнее, убрал нож:
— Харэ, притырились все! — и, снисходительно оскалившись на Мишку, произнес сквозь фиксы: — Правильный ты, керя, но залупился не по делу — где они, твои корешки дешевые? Тебя не пялят, ты не корячься!
Этот лагерный принцип — тебя не «гребут», ты не корячься! — частенько потом вспоминался. Многие им пользовались. Только не Мишка.
Сан Саныч зашел в пивную. У них в Игарке разливного не было, да, собственно, никакого не было, только на проходящем пассажирском пароходе можно было выпить. А тут было и «Жигулевское», и «Бархатное». Он взял большую кружку «Жигулевского». Народу было не очень много, за соседним столиком стоял пожилой мужик с фанерным чемоданом у ног. Лицо худое, вокруг не смотрел, пиво пил с баранкой. Отламывал в кармане кусок, осторожно, не роняя крошек, клал в рот и неторопливо, вдумчиво запивал. Освободившийся зэк или ссыльный, — понял Сан Саныч и отпил глоток. Пиво было хорошее. Он пил и думал о Мишке. Слова Макарова о том, что идет следствие, давали надежду.
На выходе из пивной его окликнули:
— Белов! Сан Саныч!
Распахнув руки, к нему спешил невысокий человек в хорошем пальто нараспашку и дорогом костюме. Белов не узнавал.
— Я — Николай! Мишарин! Из Ермаково!
Сан Саныч уже и видел, что перед ним Николай, а смотрел с недоверием. Совсем недавно скуластое и чубастое, с огнем в глазах, лицо архитектора-отличника было теперь крепко припухшим, да и сам он слегка округлился и стал похож на директора продбазы. Пьет! — вспомнил Белов предупреждение майора Клигмана.
— Коля, тебя не узнать!
— Да?! — Николай и сейчас был слегка выпивший. — Пойдем со мной! Как я тебе рад!