— Большие силы не в траве живут, — она застыла, думая о чем-то. — Я про них знаю, они в человеке. Меня столько раз должны были зарезать, а всего разок пырнули, изнасиловать и убить — зэки, конвой, а не изнасиловали... от усталости, от голода падала, замерзала... и не замерзла! Я всегда чувствовала, что есть силы, которые мне помогают помимо моей воли!
Фрося замолчала. У нее была крепкая фигура, грубоватые мужские повадки и красивые, большие и умные глаза. Река тихо струилась вдоль борта, солнце ушло за лес, закат опять был красный, обещая хорошую погоду на завтра. Горчаков спокойно покуривал, а из избушки доносилось похрапывание Артема.
— У вас такого не было, Георгий Николаевич?
— Не знаю, Фрося, никогда не думал в таких категориях... Я не понимаю непонятных сил.
— Да нет, я просто объяснить не могу... Когда вас последний раз могли убить?
— Кто это знает? — он усмехнулся, достал папиросу и чиркнул спичкой. — Меня в прошлом году в карты проиграли.
— И что вы сделали? Вам было страшно?
— Ничего, с ножом спал, а потом того, кто проиграл, убили. Думаю, это сделал один из моих санитаров. Большой дядька был, азербайджанец... Это было неприятно, конечно, но не очень страшно. — Он сморщился. — Знаете, я про страшное как-то не думал... Привык, наверное.
Фрося молчала. Горчаков курил, думая о чем-то. Заговорил спокойно:
— Есть вещи похуже страха. Я как-то нечаянно заложил человека, это до войны еще было, проявил идиотскую принципиальность, а получилось, что заложил. Его расстреляли. Он был изрядный негодяй, за ним много чего скверного водилось, но я не должен был так. И теперь его нет... — Горчаков замолчал, глядя через речку. — А иногда не решался на какие-то операции. Это тоже плохо вспоминается.
— Какие операции? Вы же не хирург!
— Не хирург, но можно было попытаться... Люди погибали. Такого очень много было.
— За это вам не должно быть стыдно.
— Дело не в стыде, иногда очень переживаешь смерть, которую можно было остановить.
Они замолчали. Небо темнело, Фрося подбросила дров в костер. Горчаков смотрел куда-то сквозь поднимающийся огонь.
Фрося с Горчаковым вышли около пяти утра. В рюкзаках — медикаменты, пробирки, немного еды на всякий случай. У Горчакова был кусок карты, срисованный еще в Ермаково.
Лагерь, куда они направлялись, был временный, устроенный в двадцати километрах от Турухана весной 1951 года. Полсотни зэков готовили песчано-гравийное месторождение для добычи. Счищали верхний слой мха и кустарников, корчевали лес, рубили просеки, поставили несколько изб и баню. Из-за болот вывозить гравий можно было только зимой.
От Турухана тропа шла по сухой гриве и была хорошо натоптана. Ночной морозец посеребрил траву и кусты, на лужах хрустел ледок. Идти было легко. Воздух был чистый, звонкий. Фрося шла первая — Горчаков иногда закуривал на ходу, и она не любила дышать его дымом. Коренастая, в солдатских штанах и гимнастерке, со спины она выглядела, как боец, выдавал только белый платочек, аккуратно повязанный на темные короткие волосы, да узкая талия, стянутая солдатским ремнем.
Она была моложе лет на двадцать, и Георгию Николаевичу поначалу хотелось ее защитить. Фрося была слишком прямая и честная, таким в лагере всегда плохо, но за эти три недели он очень ясно почувствовал ее внутреннюю крепость. Такие, как Фрося, встречались крайне редко, они никогда не просили о помощи. Горчаков остановился, раскуривая гаснущую папиросу, снова двинулся вперед. Фрося была моложе, но по лагерным меркам вполне матерая — восемь лет только в Норильлаге! Освободилась, книгу пишет, она уже несколько раз о ней заговаривала...
— Фрося, почему вы не уехали на материк?
— Некуда и не к кому ехать. И не на что пока, да и... — она остановилась, поджидая Горчакова. — Хочу в больнице, где я бесправной зэчкой состояла, поработать нормально. Не дадут, конечно...
Она улыбнулась и двинулась дальше. Вскоре они вышли на болото и пошли краем, местами чавкали, местами попадались твердые каменистые гривки с низкими тщедушными сосенками. Болото было огромным, уходило вправо на многие километры, постепенно оно все открылось из-за леса. Осеннее, желтое, красное, зеленое. Кое-где на плотном мху как из ведра рассыпали крупной и спелой клюквы. По гривкам встречалась сладкая брусника. Фрося присаживалась, ела, посматривая на неторопливо догонявшего Горчакова.
Они уже прошли большую часть открытого пространства, впереди повышалось и росла тайга. Горчаков остановился, достал курево, обернулся, запоминая, как шли, небо было чистое, солнце мягко припекало. Фрося собирала бруснику.
— Георгий Николаевич, вы мне вчера так и не ответили, почему же этой заразой не заинтересовались сразу? Если первые больные в феврале появились? — Она встала и протянула ему полную пригоршню темных спелых ягод. — У нас в Норильске осенью была небольшая вспышка, наши сразу определили инфекционный гепатит. Кровь, моча, да и желтуха!