Солнце уже поднялось и заиграло на вершинах островных тальников, тени потянулись по песку и холодной воде, но выглянуло оно ненадолго — все небо было затянуто серым свинцом. Валентин неторопливо греб против течения, возвращаясь домой. Погода в это время всегда приходила с запада — темные дожди лили дни напролет, ночами шел мокрый снег и по утрам под ногами было серо и скользко. Работать можно было только под крышей. За этой, иногда и двухнедельной, скукой всегда как будто неожиданно, но уверенно приходил морозный север. За час разгоняло тучи, появлялось солнце, и все замерзало... часто и насовсем, до весны.
С концом навигации наступало его время. Он спокойно занимался хозяйством, раз в месяц возил Анну отметиться к коменданту в Ангутиху. Посторонние люди к ним на остров забредали редко. Комендант с председателем совхоза могли заскочить выпить на дармовщину. Этих приходилось терпеть. Валентин представлял себе белый заснеженный Енисей, охоту, Гнедка, все лето вольно пасшегося на островах.
Валентин подплывал уже к своему «шалашу», где последний раз тяжело разговаривали с Сан Санычем, и услышал кашель. Прислушался. Подумал на собак, но кашель был человечий. На его лежанке из лапника скорчился тщедушный мальчонка, босой и в одних драных кальсонах. Он лежал, уткнувшись себе в колени, с закрытыми глазами и слабо и глухо кашлял. Это был кашель помирающего, Валентин его хорошо помнил — доходяги так дохали. Бессильно и почти беззвучно. Если бы не свернул за сетями, с реки не услышал бы. Он взял беглеца за плечо, тот не реагировал, тело было не холодное, но странно теплое. Валентин приложил руку ко лбу — у парня была горячка.
Он легко поднял его на руки, баран весил больше, и пошел к лодке.
Анна застыла на мгновение, увидев их в дверях, в ее лице многое мелькнуло, Валентин и сам об этом думал, пока плыл, но тут же постелила старое одеяло на лавку и помогла уложить. Парнишка был без сознания, бритый, очень худой, с потрескавшимися губами, с шелушащейся кожей, грязными руками и ногами. Прямо заморыш. Анна стянула с него кальсоны, просмотрела их, и, нахмурившись на вшей, вынесла из избы. Валентин курил, глядя на костлявые руки и ноги, на торчащие ребра, думал о чем-то строго и сосредоточенно. Анна вернулась с дровами, свалила у плиты.
— Давай затоплю, — Валентин присел к печке. — Доходит, видно, даже глаза не открывает.
— Легкие застудил... — Анна пересматривала мешочки с травами.
— Мама, а кто это? — высунулись из-под одеяла сразу две детские мордочки.
— Спите, рано еще! — Анна задвинула шторку. — В баню его надо, Валя! Если кто-то увидит... Ты что с ним думаешь?
Беглец опять начал кашлять слабо, будто и не кашлял уже, просто остатки жизни выходили.
— Да что тут думать, выхаживай пока! — нахмурился Валентин. — Не выживет он... на собачонку помирающую смотреть тяжело, а тут человек.
Вечером беглец открыл глаза. Мутные, вялые, ничего не видящие глаза умирающего. В бане было темновато, Анна поднесла лампу, мальчишка почти не реагировал на свет. Дала ему ложкой теплого куриного бульона. Он сделал пару глотков и его стало тошнить. Анна губами попробовала лоб. Температура держалась высокой, но он не потел и перестал кашлять. Закутала в ватное одеяло. Валентин вошел:
— Ну что?
— Не знаю, только бы не заразный... — Анна присела рядом с больным.
— В себя-то не приходил?
— Нет. Малиной с медом напоить, да он не пьет почти...
— Обрезанный он... мусульманин, видать, — Валентин наклонился, всматриваясь в лицо больного. — Совсем мальчонка еще...
— А лицом, как худой мужик... и глаза что-то мутные.
— От голода все такие. Может, баню как следует натопить да пропарить?
— Нельзя ему, — Анна заговорила, понизив голос, как будто их кто-то мог услышать. — Найдут его у нас — беда будет. У нас ребятишки...
Валентин молчал, не глядел на жену. Сел с другой стороны беглеца.
— Ангутихинские узнают, обязательно сдадут в милицию! — продолжала шептать Анна.
— Посмотрим... Пусть выживет сначала, что уж ты?
В этот момент больной засипел, будто что-то силился сказать, они присмотрелись к нему, но он лежал все так же полумертво, с закрытыми глазами.
Ночью Валентин лег спать на лавке в предбаннике. Прислушивался, когда беглец проявлял признаки жизни, насильно поил травяным отваром, бульоном.
Утром показалось, что парнишка умер, Валентин потрогал его, постоял хмуро и пошел за Анной. Анна приложилась ухом к груди — больной еще дышал.
На третий день он первый раз вспотел, начал шевелить руками и пальцами и стал пить. К вечеру у него начался сильный жар, Валентин растер его самогонкой, Анна настаивала травы, вспоминала, улыбаясь, свою бабку, та всех лечила.