Первый раз он посмотрел осознанно день на пятый-шестой. Взгляд был все такой же измученный и вялый, но в нем был вопрос. Вскоре, впрочем, вопрос исчез, он снова стал тихо бредить на своем языке. В этот же вечер он съел немного размоченного в молоке хлеба. Анна с Валентином уже привыкли к нему, и мысль о том, что он может умереть, была тяжелой, но по мере того как в беглеце проявлялись новые признаки жизни, Анна все больше и больше тревожилась. Ребятишкам было строго-настрого наказано не ходить к нему и ничего не говорить о нем, они согласно кивали светлыми кудряшками и тут же спрашивали, нельзя ли посмотреть только одним глазком и не всем сразу, а по очереди.
Выручала тяжелая октябрьская непогода, к ним никто не заглядывал. Беглец начал садиться, сам ел ложкой. Однажды вечером Анна не выдержала и зашептала, чтобы не услышали дети:
— Тебе за него двадцать пять лет дадут, Валя!
Валентин подшивал валенок. Молча на нее посмотрел, но тут же отвернулся к работе.
— Что предлагаешь? Оперу его отвезти? — он проколол подошву и вытянул иголку с суровой ниткой. — Сам все время думаю...
— Может, в Туруханск его отвезешь? Там интернат?
— Без документов?
— Скажет, потерял...
— Если я привезу, сразу вычислят, кто он и откуда. Ему за второй побег...
— Почему второй? — не поняла Анна.
— Стрелки говорили, он за побег из ссылки три года получил, значит ему лет шестнадцать... Теперь как рецидивист пойдет! — Валентин поскреб щетину. — Так и не разговаривает с тобой?
Анна покачала головой. И опять зашептала, наклоняясь к мужу:
— Дикий он совсем, сегодня из бани выглядывал, высматривал что-то! Я вошла с тарелкой, он сидит и зверенышем на меня смотрит! За что он нас ненавидит...
Валентин накинул телогрейку, но остановился в дверях:
— Он и есть звереныш... Спасибо большевикам-коммунистам! Мы-то с тобой чем лучше на нашем острове?
— Так нормальные люди не смотрят, Валя! Я его кормлю и боюсь!
— Не бойся, он не урка. Тех я за версту чую! — Валентин почти весело подмигнул жене. — Поговорю с ним завтра.
Утром беглеца в бане не было. Валентин нахмурился, прошелся по хозяйственным пристройкам, вышел к реке — лодки, весла — все было на месте. Вернулся в избу, Анна никуда не выходила, только корову доить. Смотрела тревожно.
Валентин снова пошел в баню, ощупал постель, она была холодная, просмотрел внимательно инструменты в мастерской — ничего не тронуто. Выпустил собак из загородки и стал спускаться к реке. Вскоре на песке обнаружились следы босых ребячьих ног. Они уходили вниз по течению, у первой же протоки, не задумываясь, вошли в воду. Валентин остановился и, чертыхаясь на холод, стал стягивать сапоги, потом штаны. В нагрудный карман рубахи сунул папиросы и спички, завязал ее на пузе, и так — в одной рубахе и трусах шагнул в воду. Как огнем ожгло ледяным холодом, гусиная кожа побежала по телу. Валентин перебрел, тут было чуть выше колена, побежал, согреваясь и соображая, почему мальчишка ушел? И куда идет? Собаки, не очень понимая, что делает хозяин, мокрые, весело скакали рядом.
Вторая протока была глубже и шире, Валентин перешел и ее и побежал вперед, не разбирая уже следов. Следующая протока была глубокая, с сильным течением, на другой ее стороне начинались сплошные пески, еще протоки и песчаные дюны — остров тянулся почти на двадцать километров. Валентин забрался на песчаный бугор и стал всматриваться в серо-желтую даль. Никого не было видно. Он пошел берегом, думая где-то переплыть, но протока была опасна, надо было возвращаться за лодкой. И тут в прибрежных кустах залаяли собаки.
Беглец сидел на куче лесного мусора, намытого рекой, и страшно дрожал. От собак не защищался, они, впрочем, и не наскакивали, на Валентина не посмотрел. Тощие руки обхватили мосластые коленки. Трясло его крепко. Лицо, особенно губы, были серые от холода.
— Ты куда шел? — спросил Валентин, стараясь быть дружелюбным, он тоже замерз.
Беглец молчал, дрожа локтями и всем телом. Отвернулся.
— Я тебя спрашиваю! — надавил было Валентин, даже потянулся взять его рукой, но одумался.
Прошелся, растираясь от холода, нашел берестяную скрутку, нагреб веток, и, встав на корячки, стал разжигать. Подкладывал сучочки и, улыбаясь довольно, благодарил Господа, что тот придумал бересту. Костер задымил-задымил, ветер раздувал огонь, и вскоре хорошо уже затрещало, Валентин притащил сучьев и пару бревешек от берега, навалил сверху. Протянул грязные руки к огню, он здорово замерз. Папиросу подкурил.
Мальчишка все это время сидел одним боком к огню и не шевелился.
— Ты, чай, не на допросе, а я не кум! Как зовут-то?
Мальчишка молчал. То переставал дрожать, то снова колотило.
— Что, обидели тебя? Русские обидели? Ты вообще по-русски умеешь?
У Валентина от тепла костра, от папиросы и от того, что нашел пацана, поднималось настроение. Он затянулся несколько раз подряд, все думая о чем-то: