— Похоже на то. Крепкий такой дядька моих лет... со шрамом вот здесь, в очках... Да ты на него похож!
— Я его никогда не видел, только на фотографиях...
— Это он. Горчаков Георгий! Он вас тоже не видел! — Валентин, пораженный, разглядывал сына Горчакова. — Он мне говорил про вас! Так вы к нему... А где младший?
И Коля все ему рассказал. Про гибель Севы Валентин дотошно выспросил, как будто собирался искать его в Якутах.
— Да-а-а, — вздохнул тяжело Романов, давя в пепельнице папиросу, — наделала твоя мамаша...
— Что наделала?
— Да все! — сказал с сердцем. — Куда ехала?! Вот бабы!
Он достал новую папиросу, но не прикуривал, сидел, хмуро что-то соображая:
— На таких бабах, однако, мир и держится... — вывел, сокрушенно качая головой.
Он еще посидел молча, словно примиряясь с гибелью Севы, крякнул с досадой:
— Да-а-а! Ну ничего, — хлопнул себя по коленям, — доставим вас зэка Горчакову в сохранности.
Вечером Ася, Коля, Валентин и Анна сидели в летней кухне и тихо беседовали. Ася молчала вежливо и безразлично. То, что Романов знал Геру, убило ее окончательно. Она не плакала, но едва дышала. Анна заварила ей мяты, темный горьковатый настой стоял в стакане. Романов считал, что они должны остаться до весны... а там уже смотреть. Ася его слушала и не реагировала.
Все ее прежние мысли о Горчакове, о том, что он не может увидеть своих детей, уже лишились смысла. Никакие самые прекрасные идеи и мечтания не стоили жизни их сына.
Так и потекли ее дни. Странные, как в тумане, не оставляющие следа. Она жила, что-то делала, ела и даже улыбалась, но все было безжизненно. Ее жизнью была черная лунная ночь 29 октября. Ее надо было отменить. Иногда она чувствовала, что это возможно, ведь это было совсем недавно, а он не прожил и шести лет... Он не мог умереть так рано!
Это была глубинная истерика, страшная своей тишиной и одиночеством.
Времена открытого и страшного горя, когда слезы могли прорваться в любой момент, сменялись полным отупением. В такие моменты она задумывалась и ей казалось, что она не помнит о Севке. Совсем не помнит, как будто вообще ничего не было. Но чаще бывало так, что среди обычных занятий — стоит чистит картошку — голова Аси вдруг начинала несогласно качаться из стороны в сторону.
— Нет, нет, нет, нет, нет... — сдавленно шептали губы, — не-е-ет! — и слез уже было не удержать, она уходила, чтобы ее не видели.
В один из таких моментов Анна крепко обняла ее за плечи:
— Не стесняйся меня, Ася... — улыбнулась сквозь собственные слезы. — И Валю не стесняйся, он очень за тебя переживает.
Валентин как-то подошел. Она сидела на его лавочке над белым, залитым солнцем пространством большой реки. Закурил. Присел рядом на корточки:
— Я когда своих искал, сюда приехал, — он помолчал, щурясь, на слепящий снег. — Сердце чуяло беду, конечно, писем от них давно не было, но надеялся, подарки берег. С катера сошел — и как бревном по башке: околели, говорят, мужик, на кладбище их ищи. Там и нашел... Первый год самый тяжелый был, как праздник какой, я про них вспоминаю... на Рождество, помню... выпил лишнего, ушел на берег в одной рубашке, сел и думаю: пусть! Может, повидаюсь с ними... — Валентин бросил бычок. — Забыть ты его не забудешь, по-новому привыкнешь с ним быть, вот что хочу сказать!
Ася вежливо кивала, но видно было, что думает о другом.
Вечером сидели за большим столом, лепили пельмени. Анна с маленькой Рутой скалкой раскатывали тесто. Васька с Петькой рюмками давили кружочки. Ловчее всего лепил Азиз, все его хвалили, и он был страшно рад, краснел и отворачивался от похвал. Таким веселым колхозом получалось быстро, Анна то и дело выносила готовые пельмени на мороз. Подшучивали друг над другом, ребятишки верещали...