Думать Сан Саныч не мог, сидел на кровати, прислонившись к стене. Когда надзиратель с воплем «Не спать!» заходил в камеру, он видел, что Белов не спит, сидит с открытыми глазами. Баланду есть тоже не мог, рот не глотал. Он не понимал, что произошло. Его избили. Просто так, привязали и избили. Он не мог этого понять. Он утерял какую-то важную нить, которая могла бы связать все эти события. Ничего уже не имело значения, ни беседы Антипина, даже этот сморчок не вызывал никаких эмоций. Внутри все опустело. Страшно хотелось есть и спать. И он отключался с открытыми глазами.
Вечером его опять повели вниз. Он чуть пришел в себя, спускался по лестнице и пытался понять, что сейчас будет? Неужели опять бить? Не может быть... Надо поговорить с этим хорьком... Это была другая камера. За столом сидел младший лейтенант Козин. Рядом на стуле спокойно курил вчерашний боксер Цветков.
— Папироску хотите? — как ни в чем ни бывало спросил лейтенант.
Сан Саныч, готовившийся к худшему, неожиданно кивнул. Цветков сунул ему в рот папиросу и чиркнул спичкой. Белов опять кивнул. Курить с наручниками на руках было трудно. Вдруг за стеной кто-то громко заорал, потом заговорил горячо и потом опять заорал. Сан Саныч прислушался, похоже, там кого-то били. Лейтенант смотрел спокойно.
— Сними с него наручники, — приказал надзирателю. — Покури и подписывай!
— Я хотел прочитать... — за стеной опять раздались крики, слышно было и удары.
Он послушно сел к столу, рука пыталась взять папиросу, но у нее не получалось. Тряслась.
— Подписывай! Антисоветчина и больше ничего!
— А с кем я разговаривал?
Козин повернул протокол к себе, поискал глазами и прочел:
— Померанцев Н. М., Захаров С. Ф., Грач... Хочешь еще кого-то добавить?
За стеной орал и выл человек, и ругался, и снова орал. Слышались глухие удары. Сан Саныч не мог сосредоточиться.
— Но мы не вели никаких разговоров... — Белов почти жалобно смотрел на лейтенанта.
— Понял. Не хватило вчера... — он стал неторопливо собирать бумаги в папку. — Не советую тянуть, были такие, кто три дня выдерживали, ну четыре, потом все равно подписывали! Чем кровью ссать, лучше подпиши и на этап!
Сан Саныч понимал, что лейтенант сейчас уйдет и его начнут бить. Представил, что подписывает...
— А их арестуют? — спросил и понял, что спросил глупость. Ему хотелось задержать лейтенанта.
— Их уже арестовали, и все дали показания и на тебя, и друг на друга... Не хочешь друзей, назови кого-то из руководства! — лейтенант напряженно ждал. — Есть же кто-то, кто тебе не нравится? Давай! Я добавлю.
— Я так не могу, — Сан Саныч потрогал заросшую и саднящую от боли щеку. — Зачем это все? Арестуйте одного меня...
— Ты и так арестован, идиот. Не убейте его... Захочет подписать, протокол здесь! — Козин оставил бумаги на столе и вышел за дверь. Маленький и жалкий. Ноги болтались в сапогах.
Цветков сдернул с Белова китель и застегивал наручники за спиной. Сопел молча. Сан Саныч остался в одной тельняшке.
— Послушайте, — заговорил Сан Саныч негромко, — я, ей-богу, ничего не совершал. Клянусь вам. Я капитан буксира... Меня все уважают, у меня два ордена...
— Встал! — Цветков, как неразумного, пнул Белова в бок.
Белов распрямился, с просьбой, даже и жалобно заглядывая в глаза надзирателя. Но в них ничего не было. Боксер почти безразлично рассматривал Белова, соображая что-то, только в глубине маленьких глаз проблескивала злобная насмешка... или превосходство. Вчера он бил с таким же лицом. Сан Саныч сжался внутренне, ожидая удара. Надзиратель взял его за наручники и потащил к стене. Прицепил к трубе одну руку, потом другими наручниками другую. Сан Саныч стоял словно распятый лицом к стене. Руки вывернуты неудобно. Он закрыл глаза, сжал челюсти и уперся лбом в стену. Цветков все сопел и возился сзади. Потом чиркнул спичкой. Сан Саныч напрягся, попытался обернуться и в тот же момент глухо вскрикнул от резкой боли. Правая рука будто сломалась. Цветков бил резиновым шлангом, размахивался и с выдохом лупил в одно место по предплечью. Сан Саныч уже не чувствовал руку, только взвывал от боли, пронзающей все тело. Он боялся, что ему сломают руку, но шланг ложился не поперек, а вдоль. Боец остановился, подошел к дымящемуся куреву на столе, дернул несколько раз и вернулся. Встал к левой руке. Он бил сильно и размеренно, вскоре у Сан Саныча уже не было рук, но только две пылающие, разорванные до костей конечности. В голову стреляло, он отключался, начинал обвисать на наручниках, но страшная боль в выкрученных запястьях возвращала его на землю.
— Я не могу, не могу... — забормотал.
— Что? Громче!
— Я больше не могу, я... не могу... не могу...
— Подписывать будешь? — сержант ткнул дубинку в голову Сан Саныча.
— Я... я... — Белов дышал с трудом, — я прочитаю... прочитаю, я не читал...
Боец молча отступил на шаг. Удар пришелся по ягодицам. Сан Саныч вскрикнул, боль была неожиданно резкая.
— За что вы меня бьете?! — взвопил Сан Саныч.
— Было бы за что, убил бы... — боец перекуривал, попил воды из графина. — Будешь писать?!