— Я не знаю, что там! Ай-й! Зачем вы бьете, я же человек! Я не виноват! Ай-й! Послушайте, товарищ...
Боль становилась все острее, Сан Саныч выгибался от каждого удара, он опять перестал понимать, что происходит, было больно, больно и больно... Удары отдавались во всем теле. Надзиратель бил не так сильно, но чаще, он устал и разозлился, дышал тяжело. Присаживался, вытирал пот, снова закурил. Сан Саныч уже не вскрикивал, но только тяжело выл, ноги тряслись и подгибались.
Неожиданно все кончилось. Боец попил из графина, вытерся полотенцем и отстегнул наручники:
— Садись! — кивнул на табуретку.
Белов, бренча наручниками на двух руках, подошел покорно и безумно и попытался сесть, но, едва коснувшись задом табуретки, взвыл и упал на колени.
— Ха-ха-ха-ха! — заливался боец. — Садись, чего ты?! — Эту штуку он проделывал со всеми. Сан Саныч стоял на коленях, согнув голову, и тихо выл. — Я на тебя завтра посмотрю, козел! На выход!
Сержант завел его в соседнюю, совсем маленькую комнатку. В ней не было ничего, только бетонный пол.
— Вывод завтра утром, насрешь — съесть заставлю! Понял?! Языком пол вымоешь!
Сан Саныч с трудом нашел позу. Лежал на животе, руки вывернуты вдоль тела. Последние несколько часов он был не человеком, но животным, которое почему-то истязали. Ни об унижении, ни о мести, ни о чем другом он не мог думать, ему было очень больно. Кого-то опять били за стенкой, тот кричал и ругался, но Сан Санычу было все равно.
Он проснулся среди ночи от страшной боли во всем теле. Ему очень хотелось в туалет. Он потихоньку встал на ноги, прислушался. Глазок в камере был небольшой и без кормушки. Сан Саныч постучался негромко. Никто не загремел ключами, не подошел, похоже, в подвале никого не было. Сан Саныч постучал громче:
— Эй, есть кто-нибудь?
Никто не ответил. Он уже не мог удержаться. Помня про угрозу своего истязателя, писнул на стену, перешел и писнул еще немного... так он прошел полкамеры. По стенкам стекало, сильно пахло мочой. Ноги под ягодицами были сине-красные. Сан Саныч осторожно задрал тельняшку и осмотрел руки. Они были сплошным синяком и нигде не было ни капли крови.
Утром в камеру вошел Цветков и сразу сморщился от запаха, увидел потеки на стенах:
— Раздевайся! — в лице, в маленьких глазках — ненависть.
Сан Саныч чуть помедлил, соображая, что сейчас будет, и начал снимать тельняшку, он с трудом шевелил пальцами. Ему казалось, что Цветков, осмотрев его, сжалится. Но тот неожиданно вышел и вскоре вернулся с ведром. В нем была вода.
— Все стенки вымыл от ссанья! — Цветков кинул тельняшку Белова в ведро.
Сан Саныч стиснул зубы, глаз не поднимал, но и не двинулся с места.
Весь следующий час Цветков его бил. По тем же местам, что и вчера, по синим, разбитым рукам и ягодицам. Сан Саныч уже ничего не чувствовал, это была сплошная боль, он молил Господа, в которого не верил, чтобы тот кончил все это скорее. Сдохнуть! Сдохнуть! Сдохнуть! — колотилось в голове.
Цветков устал и снова запер его в камере.
Его не кормили, вечером только дали кружку воды, и вскоре пришел следователь Козин. Сан Саныч не мог встать, лежал на полу, на боку, но тот и не требовал:
— Так будет каждый день. Все равно подпишешь!
Он постоял, думая о чем-то. Потом заговорил миролюбиво:
— Зря мучаешься, все подписывают. Инвалидом же станешь... могу кого-то убрать из протокола... Иду тебе навстречу. Слышишь, герой?
— Ни на кого клеветать не буду! — промямлил Сан Саныч разбитым ртом. — Хотите, убейте! Я ни в чем не виноват, и это будет известно...
— Так что же, отпустить тебя?
— Да! — чуть слышно, но твердо кивнул Сан Саныч.
— Хм! — развеселился Козин и присел к нему на корточки. — Ты же начнешь говорить, что у нас безвинных берут! Да еще и бьют!
Сан Саныч молчал. Ему больно было говорить, а щеке от пола было прохладно и полегче.
— От нас просто так не уходят. Подпишешь сегодня — получишь не больше десяти лет. Одному не получится, мне нужна группа. Померанцев, Захаров, ссыльные прибалты пойдут! Йонас-Павулюс! И обязательно кто-то из начальства... Не будь ты дураком! Все равно подпишешь!
Сан Саныч слушал его и на время забыл о своей боли. Он сейчас не Козина презирал, он вдруг ясно почувствовал, что любит своих кочегаров. И ни за что не продаст их. Это были первые человеческие чувства за последние сутки. Тут же Николь в голову явилась, Катька, другие хорошие люди. У него в груди перехватило:
— Они — люди, а ты паскуда! Сдохну, не подпишу! Из-за таких уродов все...
Он не договорил, лейтенант вскочил с перекошенным ртом и трусливо замахнулся ногой в лицо. Сан Саныч зажмурил глаза. Удара не было. Лейтенант стоял над ним, сжав кулаки:
— Ну, тварь, посмотришь у меня! — прошипел следователь сквозь стиснутые зубы и вышел.
Ночью пришли двое. Цветков и какой-то незнакомый старшина. Подняли с пола. Голодный Сан Саныч еле держался на ногах. Руки в наручниках за спиной. Старшина брезгливо осмотрел его, покачал головой:
— Не, Цветков, давай сам! Чего Козел на него взъелся?
— Так не подписывает!