— Пейте, нету сейчас никаких патрулей. Я вчера надел гражданку и фраернулся по поселку. В магазин зашел, продуктов вот накупил, — он кивнул на стол. — Все хорошо будет. Я со дня на день жду самых решительных указов. Куда им без «пятьдесят восьмой»? С урками страну не построишь! — Он поднял стакан с коньяком. — Политбюро, освободившись от Сталина, взяли курс на искоренение его достижений! Самая широкая и гуманная амнистия! — он выразительно посмотрел на Горчакова. — Уверяю вас, и «пятьдесят восьмую» освободят, вчистую, со снятием судимостей! Еще и извинятся!
— Фантазер вы, Василий Степанович! — улыбался Клигман.
— Ничуть! — взмахнул руками Кошкин. Горчаков вспоминал их туруханскую экспедицию и такие же разговоры у костра. — Первого апреля снизили цены на десять процентов! Это очень много в масштабах государства! Они начали думать о людях! Третьего апреля объявили о закрытии дела врачей — людей выпустили из тюрем! Четвертого апреля — приказ министра внутренних дел СССР Лаврентия Палыча Берии «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия»! А?!! Нашу магистраль, еще кучу никому не нужных строек закрыли! Это все народные деньги! И я вам скажу, почему это происходит. Потому что он их всех за яйца держал! Они тряслись рядом с ним, выполняли все его мудацкие распоряжения! Я знаю, что говорю! И все фронтовики это знают — такие иногда приказы приходили из Ставки! Приказы бессмысленно сдохнуть! И выполняли! Надо как-то освобождаться от такой цепкой любви, Яков Семеныч!
— Да не лепите вы мне его, Василий Степанович! — совсем недовольно попросил Клигман.
— Хорошо, извините, это я вообще... не про вас, ей-богу! Ненавижу! Он бзднет — все улыбаются! Обосрется — в ладоши бьют! Гений! Гений! Когда же в нас холоп-то сдохнет?! Я и про себя тоже... — Кошкин замолчал, насупившись. Потом заговорил спокойнее. — Без Гуталина все по-другому пойдет! Люди наконец за дело возьмутся! Даже тут у нас уже весной пахнет! Сталина в газетах и по радио не стало! Вы заметили?!
Уличная дверь заскрипела, и в клубах холодного воздуха в комнату втиснулся денщик Клигмана, заключенный первого лагеря Микола Лазарчук. Невысокий, крепкий, как наковальня, на плече Микола легко держал тяжелый мешок.
— Погодите! — остановил разговор Клигман. — Микола, что ты опять принес?
— Та то мука, Яков Семенович!
— Зачем?
— Та бабы в магазине начали хватать, говорят, больше завозу не будэ, я и взял вам трошки, — Микола покосился на мешок. — Шо? Опять... я могу и взад унести, Яков Семенович, як скажете! Но женщины мешками берут...
— Неси обратно! — приказал Клигман.
— Може, у Насти запытаемо?
— Неси в магазин!
У Клигмана, как и почти у всего начальства, были заключенный-денщик и такая же повариха. Работали они у него давно, души в нем не чаяли, но теперь оба освобождались.
— Это все Настя. Хочет на десять лет меня запасти. — Клигман вернулся на свое место. — Вам борща разогреть, Георгий Николаевич? Настоящий украинский борщ! С пампушками!
Кошкин лег покемарить в соседней комнате. Горчаков ел борщ и слушал историю Николая Мишарина, который жил в этой самой квартире вместе с Клигманом.
— Опустился, опустился и вот теперь совсем опустился человек, — рассказывал Яков Семенович неторопливо и с жалостью. — Очень талантливый был, мечтатель, рисовал прекрасно. Вон мой портрет висит. — Он кивнул на стену. — И обычных работяг рисовал, а потом... я его предупреждал! Большая зарплата, которую некуда девать, и власть! А он мальчишка! Выпивать стал с офицерами, ему льстило... всякие у них развлечения водились. Женщины здесь, сами знаете... от меня потом переехал и каждый день стал выпивать.
— Я видел его недавно.
— Когда? — удивился чему-то Клигман.
— В феврале.
— А-а... Арестован он. За связи с лагерницами. Стукнула одна Маруся, приревновала, что ли... У него было много Марусь, она всех и назвала и рассказала про групповушки, про бани. Суда ждет. — Он помолчал. — Много не дадут, но жизнь испортят... С красным дипломом МАРХИ закончил...
Яков Семеныч замолчал, обдумывая собственные слова.
— У Кошкина правда день рождения? — спросил Горчаков.
— Да, второй день гуляет. Верит в свою скорую свободу, за штурвал рвется... И ребятишек еще хочет парочку. Свеженьких... Он в Норильск переводится, в проектное бюро.