Горчаков лежал с Асей на их топчане. Коля спал. Асиному животу было пять месяцев. Эту тему они особенно не обсуждали, как это бывает у суеверных супругов. Ни об имени не говорили, ни про мальчика-девочку. Горчакову как будто стыдно было, что не был нормальным отцом своим сыновьям, не жил вот так, при растущем Асином животе, не прикладывался ухом, не забирал наконец маму с малышом из роддома. Не было у них ничего такого, что помнят потом супруги всю жизнь. И наоборот, было в его лагерной медицинской практике столько всякого-разного: абортов самых невероятных, беременностей из баночек, которые мужики кидали через колючку в женскую зону, придушенных детей, детей групповых изнасилований, четырнадцати- и пятнадцатилетних беременных... Лучше было об этом не вспоминать.
Рядом с ним лежала его удивительная Ася. Как она не могла поверить в смерть своего младшего сына, так и Георгий все еще сомневался, что рядом с ним та самая тоненькая девушка, талантливая выпускница консерватории, смело сбежавшая к нему в Ленинград от родителей.
— Ты улыбаться начал, ты знаешь это? — Ася водила тонкими пальцами по седой волосатой груди Горчакова. — И улыбка такая же, как та, давняя, я ее помню. Мы когда приехали, в первые дни, мне страшно было. Ты был холодный, растерянный, я совершенно была уверена, что у тебя здесь семья. Обидно было, не могу сказать как. Думала, побудем до конца навигации, чтобы ты с Колей пообщался, и уедем.
Она замолчала. Только Колино дыхание было слышно — у него был сильный насморк. Горчаков осторожно спустил ноги на пол, нашел тапочки и присел к печке. Разгреб не прогоревшие до конца угли и прикурил, выпуская дым в открытую дверцу.
— А сейчас я не ревную тебя к другим женщинам, я все понимаю... то есть ревную, но чуть-чуть, потому что беременная. — Она перевернулась на бок. — Сейчас многое может поменяться. Я тоже уже не хочу, чтобы ты возвращался в геологию. Лучше музыка... У тебя получится!
— Что с тобой сегодня, тебе не нравится фельдшер Горчаков?
— Нравится, но пианист тоже неплохо. Я еще помню пианиста Горчакова.
Горчаков покуривал в печку. Думал о чем-то.
— С твоим приездом мне иногда снится, что сижу за роялем. Просто для себя играю. Но как-то это все нервно.
— Ты знаешь, что Прокофьев умер? Тоже пятого марта! Поэтому и не сообщили. Наталья Алексеевна с ним дружила, он бывал у вас в доме, ты должен помнить...
Горчаков снова лег.
— Если эту вашу железную дорогу закроют, закроют и Ермаково! Правильно? — в голосе Аси было недовольство.
— Ты же была противницей этого бессмысленного строительства! — улыбался Горчаков.
— Гера, сейчас не до шуток! Тебя могут увезти!
— Не думай, это никому не известно.
— Я узнавала, «пятьдесят восьмую» везут в основном в Норильск... Если так, то мы поедем с тобой, — заговорила Ася решительно. — Там у меня есть знакомые, там — большой город. Меня, кстати, звали туда работать!
— Многих в Тайшет отправляют. Тайга, лагерь и никакой музыки! — Георгий Николаевич помолчал, давая ей представить. — Я совсем не обязательно буду там начальником медпункта! Ты с маленьким туда собираешься?
Ася не отвечала, ей не верилось, что начавшиеся перемены могут привести к худшему.
Горчаков жил с ними целую неделю, не ходил ни в лагерь, ни в больницу. Лежал целыми днями, читал книжки, занимался по хозяйству или с Колей. Выяснил между делом, пока колол дрова, что сосед у них — надзиратель. Ася начала волноваться, не будет ли чего ему за это отсутствие? Но Горчаков только улыбался и рассказывал о «чутье старого зэка».
На самом деле он боялся оставлять Асю с Колей одних. Начавшееся освобождение по амнистии — из ермаковских лагерей многих уже отпустили — выплеснуло на улицы поселка много всякого-разного. Жизнь в Бакланихе стояла развеселая, с гармошками и драками. Могли ограбить, изнасиловать, было уже несколько убийств по пьяному делу. Милиции в Ермаково было мало, а лагерное начальство волновало только то, что происходило в зоне.
В середине апреля, освобождая лагеря в Ермаково, увезли по льду несколько этапов «пятьдесят восьмой». В Дудинку и Норильск.
В Ермаково текли и текли с трассы амнистированные. Число их все увеличивалось, жить им было негде, их стали размещать в бараках Первого и Второго лагерей. Они жили там вместе с зэками, не попавшими под Указ. Освободившиеся блатные, почувствовав себя вольными, заставляли остающихся лагерников работать на себя — дрова, уборка, баня и все остальное, — начались конфликты. Где-то верх взяли урки, но где-то и сидельцы, терять им было нечего.
Работа на трассе прекращалась, началась консервация, в которой никто ничего не понимал и, как всегда, никто ни за что не хотел отвечать. В ермаковских зонах царил серьезный бардак. Офицеры больше думали, куда пристроиться и пристроить семьи. Воровали по должностям — кто тачками, кто баржами. Списывали, уценивали, усушивали и утрусывали.