Началась это после смерти Сталина. Люди, сидящие в каторжных лагерях, стали проявлять недовольство режимом. Началось с отдельных мелких неповиновений, но в конце мая случились первые жертвы. Во время конвоирования колонны через большую лужу — по инструкции люди не должны были ломать строй, а идти прямо по воде — заключенные не послушались, нарушили строй, обходя лужу, конвой скомандовал «На землю!», пытаясь опустить людей прямо в воду, те не сели, и двоих заключенных пристрелили за выход из строя.
На следующий день жертв прибавилось. Это было вечером после работы. Мимо мужской зоны вели колонну женщин, мужики сгрудились у колючки, меж ними возник разговор, кто-то встретил землячку... Младший сержант, дежуривший на вышке, действуя по инструкции, крикнул, чтобы они разошлись. Мужики стали огрызаться, кто-то послал сопляка-сержанта матом, и тот разрядил автоматную очередь прямо по толпе! Семь человек ранил, один вскоре умер. Два лаготделения — семь тысяч человек — отказались от еды и от работы. Вскоре к ним присоединилось женское лаготделение. Отказники потребовали московскую комиссию для объективного расследования... Так началось Норильское восстание.
Богданов спал после ночных операций, проснулся перед самым приездом Горчакова. Он как раз умывался с полотенцем на плече. Кивнул хмуро и снова продолжил мыться:
— Жена не родила еще?
— Нет.
— Плохо. Не отпущу вас. Целое отделение нам отвели, а толкового народу не хватает. Слышали, что творится? Два месяца уже... то затихнут, то опять везут. Думаю, под сотню убитых уже, раненых еще больше, и у меня такое подозрение, что часть трупов они просто в шахты сбрасывают... — Богданов вытерся и повесил полотенце. — Обед сюда попрошу. Вы располагайтесь!
Он вышел в коридор и вскоре вернулся.
— Что это за Горный лагерь? — спросил Горчаков.
— Особый каторжный лагерь на двадцать тысяч зэков. Кажется, одна «пятьдесят восьмая» сидит.
Санитарка принесла на подносе тарелки с супом и кашей.
Богданов кивнул ей так же хмуро, как и рассказывал, и принялся есть.
— Довели, короче, людей! Вчера вечером привезли шесть человек, я самых тяжелых прооперировал... Ешьте, остынет! Я вам дам их «Манифест» месячной давности... — Богданов нашел конверт в куче бумаг.
Горчаков взял конверт и посмотрел на дверь.
— Не бойтесь особенно, тут эти листовки у всех есть. Заключенные их с воздушных змеев разбрасывают!
— Так что, была комиссия?
— Была. Они и сейчас работают. Только каторжане требовали правительственную, а эти из МВД. Два месяца переговоры вели, стращали, подкупали, освободить раньше срока обещали... что-то, правда, сразу сделали — разрешили каторжные номера снять с одежды, решетки с окон, переписку разрешили раз в месяц. Но не договорились. В последнее время начали силой усмирять, вот и жертвы... — Он доел, выпил компот и встал. — Все. Пойду посмотрю ночных. Через полчаса начинаем оперировать.
Горчаков открыл письмо.
«Обращение заключенных Горного лагеря к Советскому правительству
Президиуму Верховного Совета СССР, Совету министров СССР, ЦК КПСС
Обращение лагнаселения Горного лагеря МВД СССР (Норильск)...»
Обращение было неожиданно длинное, в нем подробно описывались заключенные Горлага — за что сидят невинные люди и как следователи делали их преступниками — держали без сна, морили голодом, били, заставляли подписывать ложь против товарищей... Описывалась система стукачества и наемных убийц в лагерях...
Горчаков закурил, продолжая читать, все это было ему хорошо известно — глаза скользили и скользили по строчкам, только изредка приостанавливались. Письмо было не требованием восставших, но мольбой людей, раздавленных государственной машиной.
«...ОСО[159] при бывшем МГБ СССР не является конституционным органом как судебная инстанция, и гражданин во второй половине XX века не может считать решение, вынесенное за его спиной, справедливым и законным. А между тем значительная часть заключенных по статье 58 осуждена именно ОСО».
Горчаков перевернул последнюю страницу.