— Они не горят! Куда приперли?! — заартачился седой морщинистый заключенный, с погасшей цигаркой во рту.
— Горят, горят! — шофер развязал веревки, подушки посыпались, заваливая грузовик. — Мы пробовали!
— Лучше бы людям отдали, чего их жечь! — такими словами «поджигатели» встречали каждую новую партию, перед этим они полдня расправлялись с несметными тысячами бюстгальтеров и трусов.
— Не положено людям отдавать! — гоготал водитель, сбрасывая подушки, он второй месяц занимался этим веселым делом. — У каждого в доме так уже натаскано! Одна баба себе пятьсот трусов набрала. Целый день, говорит, считала!
Все заржали.
— Много там этих подушек? — седой пытался их поджечь, но они только дымили удушливо.
— Жги, не бзди! Целый склад этого добра, и еще матрасы! Вот те плохо горят, врать не буду...
Дым у седого притих, и он уже решил сходить за керосином, но тут вспыхнуло так сильно, что все попятились. Куриные перья, сгорая, поднимались в сизом облаке алыми звездочками.
Несколько зэков пробивали дырки в новых алюминиевых мисках и кружках. Бросали их в кучу. Один действовал толстым гвоздем, другой стамеской, третий ловко рубил углом топора. Негромкие металлические хрюки и хряки раздавались с последовательностью машины. Тот, что действовал стамеской, рассуждал неторопливо, прищуриваясь на солнце:
— Если бы такую железную дорогу до моей деревни, предположим?
— А ты что же, в тайге живешь? — спрашивал, что рубил топором.
— Не-е, в Саратовской губернии, Базарно-Карабулакский район, а деревня Ивановка у нас.
— И что же, болота у вас там, дорог-то нету?
— Как нет? Есть, да ехать не на чем. Мне от Саратова всего-то верст сто пятьдесят, а хорошо, если за сутки на попутках доберешься! Быстрее и не думай! А тут строили, строили, жопы морозили, а кому построили? Бросаем теперь все и айда!
— А тебя освободили, что ль?
— Ну!
— А чего же стучишь сидишь?
— Скучно без работы... Две недели уже, как освободили, поплыву скоро, видно...
— И много в твоей деревне народу?
— Хватает. К нам в Ивановку когда идешь, три речки будет, а мостов нет! При царе были, чинили их, а теперь нет. Теперь у нас колхоз, и мы, значит, без моста живем, портки сымешь и идешь! А тут сколько мостов настроили! Таких, я вам скажу, умельцев мосты ставить я нигде не видал! По десять метров высотой! Сами! Без инженеро́в ладили! А комар-то давит, а жара пекёт! Сам знаешь! Вот это мы поработали, значит! Славно!
В мужичке не было никакого раздражения, ни досады. Все это дело он описывал так, будто был только что сильный дождь с градом и ветром, всех промочил и перепугал, а теперь вот утихло и солнце собирается выйти. Третий их товарищ был помоложе, бросил молоток, встал, потягиваясь и хрустя костями.
— Надоели мне эти миски, который день — тук-тук, тук-тук! — он широко зевнул. — Я бы лучше собак пострелял! Опять завыли!
— Каких же собак? — по-детски удивился саратовский со стамеской.
— Овчарок караульных! Каких еще?! С утра их истребляют по акту... а они, падлы, визжат! А расстрельщики-то отдохнут — и опять давай!
— Не бреши! — перестал стучать саратовский. — Они всегда лают!
— Да чего, сам не слышишь? Погоди-ка вот...
Вскоре зазвучали размеренные, целились, видно, выстрелы, и истошно завизжала раненая собака. За ней страшным хором завыли другие.
— Слышь-слышь! Умоляет, сука, не трогать ее. А как она мне руку чуть не оторвала! Твари клыкастые! У нас раз проводники зашли в рабочую зону с собаками, да и спустили их. Ой, чего делалось! Зона небольшая — мясо клоками летело! Прямо как ножом режет! Во, видал! — мужик задрал штанину. Наискосок через всю икру шел рваный рубец. — А еще и на жопе, и на руках!
Собаки продолжали жалобно выть на разные голоса. Саратовский поднялся, прислушиваясь и доставая кисет. Снова затрещали сухие выстрелы.
— Вот аспиды, — закачал головой в сторону пальбы. — Собаки-то чем не угодили?!
Белов поужинал и пошел осмотреть загрузку. Отъезжающие устраивались. Кто в каютах, многие на палубе среди своих узлов. Были и амнистированные, но больше вольные. Уезжали насовсем. Группа стрелков охраны в новеньких сапогах и полевой форме со склада экономили деньги и ехали на воздухе. Здесь, среди гражданских, они выглядели как обычные демобилизованные солдатики, стриженые пацаны. Притащили казенного имущества, матрасы и подушки были лагерные, новые, привычного черного цвета. Уложили в два слоя на палубе. Сидели, закусывали с бутылочкой. Рядом на таких же матрасах устроилась компания амнистированных заключенных. Тут были и молодые, и мужики, и пара совсем стариков. Одеты в серые лагерные фуфайки и ботинки, двое только были в пиджаках и рубашках с длинными отложными воротничками. Тоже выпивали и закусывали.