Лейтенант полулежал, прислонившись к стене вахты. Это был молодой, лет двадцати пяти парнишка, он дышал, широко открыв рот. В глазах стоял страх. Горчаков осторожно положил его на землю и стал расстегивать гимнастерку, тот испугался еще больше и тихо заголосил:
— Ай-ай, доктор, мне воздуху нет! Не хватает! Не хочу, не хочу лежать! Я боюсь, доктор!
Губы у него синели, изо рта сильнее потекла кровь. Он мазнул ее рукой:
— Доктор, кровь! Помогите! Меня бронетранспортером... в спину... я не видел его... прямо к стенке! — ужас смерти застыл в молодых глазах.
Горчаков понимал, что ничем не поможет — у мальчишки была раздавлена грудная клетка. Он взял лейтенанта за руку, кивнул успокаивающе:
— Сейчас сделаю укол, вам не будет больно, — он открыл чемодан и загремел шприцами.
У него дрожали руки, иголка не надевалась, не попадала в ампулу. Вокруг возбужденно орали, приказывали, ругались, слышались удары, стоны, мольба. Просили носилки, воды, помощи... матерились, матерились и матерились. И умирали.
С ранеными Горчаков оказался в больнице. Шел второй час ночи. Богданов оперировал мрачно, молча, как заведенный, раненых было больше сотни, хирургов всего трое. Горчаков встал ассистировать, но Богданов велел идти и заняться перевязками.
— Георгий Николаевич, — остановил он его в спину. — Не знаю как, но поднимите эту суку, главврачиху! Скажите ей, какой-нибудь полковник МГБ ранен! Придумайте что-то, наврите! Нужны все медсестры, все, кто может перевязывать...
Раненые лежали вповалку по коридорам, пол был в людской крови, затоптанной солдатскими сапогами. С легкими ранами сидели у входа в отделение. Вокруг больницы стояло оцепление из гражданских вперемешку с солдатами. Среди тяжелораненых Горчаков увидел полковника Кошкина, тот зажимал руками кровавую гимнастерку на животе.
— Василий Степанович! Вы как здесь? Вы же не каторжный...
Тот сначала не узнал Горчакова, потом попытался улыбнуться серым лицом:
— Сам пришел к ребятам, Георгий Николаевич. Плохо мое дело, скажи прямо?
— Не знаю, хирург должен смотреть.
— Да чего там смотреть? В живот! Я таких насмотрелся. Пить хочу страшно, дайте воды!
— Воду нельзя, — Горчаков сходил, намочил кусок простыни водой и приложил к губам жизнелюбивого полковника, но тот потерял сознание.
Богданов осмотрел, замер, хмуро уставившись на две маленькие дырочки на белом волосатом животе Кошкина, и покачал головой:
— Был бы он один, можно было попробовать, а так я пятерых с того света вытащу, а его... — он с сомнением смотрел на могучее тело, лежащее без сознания. — Его уже вряд ли. Красивый мужик! Обезболь его, Георгий Николаевич, мучиться будет дня два-три.
Кошкина занесли на кушетку в кабинет Богданова, дышал он более-менее ровно, Горчаков перевязал, вколол укол и пошел к другим раненым. В голове все сместилось, он не понимал, утро теперь или уже вечер. Приезжали опера со стукачами, ходили среди раненых по темному коридору, искали кого-то, светили фонариками в лица. Другие, явно столичные офицеры, с пухлыми папками, пересчитывали и переписывали раненых. Потом пришли гражданские, из прокуратуры, и еще раз пересчитали. От них пахло водкой. Почему они все такие толстомордые и глупоглазые, — Горчаков перевязывал тощее бедро бледного от потери крови старика.
Вечером он выключился часа на три. Прямо на полу возле кушетки с Кошкиным. Из операционной пришел Богданов. Лица не было от усталости. Уронил стул и разбудил Горчакова. Они поужинали и опять уснули на матрасах на полу. Когда Горчаков проснулся, Богданова не было, а Кошкин не спал. Стонал тихо, не стонал даже, но кряхтел и скрипел зубами. Горчаков вколол хорошую дозу морфия, и вскоре полковнику стало получше. Он уже сильно ослабел, но улыбнулся:
— А что, Георгий Николаевич, много у тебя этой дряни? Хорошо от нее! Я бы и водки сейчас дернул! Нет, не хочу водки, и есть не хочу, тошнит! — он поморщился, вздохнул. — Они меня еще и били! Что за шавки, я весь в кровище, а они прикладами в кровавый живот... И это русские солдаты, я воевал с ними! Берег их... Я и в лагерь-то попал, потому что берег... Как людей в зверьков превращают?
Он опять надолго замолчал. Потом спросил спокойно:
— Что Богданов сказал?
Горчаков стал соображать, как ответить, но Кошкин заговорил сам:
— Не придумывай, Георгий Николаевич, на тебя непохоже... Если Богданов не стал резать, значит отлетался я, — он произнес это твердо, но в глазах оставался вопрос.
— Сказал — два-три дня. Я буду тебя колоть, Василий Степанович.
— Спасибо тебе, Георгий Николаевич... — он сильно сморщился, осторожно потрогал себя за поясницу. — Хорошие там были ребята!
Горчаков смертельно хотел спать, клевал носом. Полковник, наоборот, был лихорадочно бодрый, строго блестел глазами: