— Хорошие ребята! Настоящие люди! Ни одного стукача не тронули. Судили и отпускали за зону! К этим шавкам. Давно я не видел такого человеческого духа! Встали люди за свое человеческое достоинство. Все понимали, что от этой своры ничего хорошего не дождешься. А все равно встали против мерзкой власти! Хохлы, евреи, поляки, прибалты, русские... Против жалкой, паскудной власти человека над человеком! Люди это могут! — он опять замолчал, потом произнес негромко и твердо: — За такое помирать не страшно!
— Давай-ка я тебе бинты поменяю, Василий Степаныч...
— Не надо, я прилежался... тепло и сыро... — Кошкин улыбнулся через силу сухими губами. — Ты запомни, Георгий Николаич, если останешься жить, запомни — там, за колючкой, восстали благородные люди! Ты думаешь, мы не могли смести эту шваль сталинскую?! Только в Горлаге двадцать тысяч человек было. Половина — умелые, настоящие вояки! Снесли бы этот Норильск к гребаной матери! Мы людьми хотели остаться! Показать этим псам, что можно быть людьми! Без подлости можно жить! Они крепко пересрали! Мести ждали, думали, покрошим их в капусту! Два полка сосунков в красных погонах пригнали. Бронетранспортеры. Два месяца силы против нас копили и все равно боялись! Псы не могут по-другому! Безоружных стреляли! Ни царапины у них!
— Ты как такие раны получил? В упор?
— В упор! Я же везучий, меня даже щепками не зацепило! Когда палить перестали, я раненого потащил из барака, а тут мальчонка глупенький со страху, видно, и засадил с трех метров. Натаскали их, как щенков, они же предателей Родины уничтожали! Ничего, отвезут меня с биркой на ноге под Шмидтиху[161]. Там много достойных людей.
— Оставь адрес, напишу жене...
— Уже попросил, напишут. Уколи еще разок, что-то тошно, башка мутная! Повезло мне, что ты рядом, Георгий Николаевич. Лежал бы сейчас один, а ты свой человек... очень я тебе рад.
Горчаков стал набирать шприц. Вошел Богданов, намыливал руки, глядя на Кошкина.
— Что, Вася, хреново?
Кошкин молчал долго.
— Ничего, Виталий Григорьевич, все хорошо... Я на фронте сто раз мог загнуться, а пришлось здесь. Здесь тоже за Родину. Как было, уже не будет, ребята, кровь человеческая просто так не льется! Не надо ее жалеть!
Полковник пристально и очень серьезно смотрел перед собой.
— Я смерти давно не боюсь. Смерть придумал тот же, кто и жизнь. Он ничего плохо не делает!
Горчаков сделал укол, полковник Кошкин затих и вскоре заснул.
— Дайте папиросу, Георгий Николаевич... — Богданов стоял над Кошкиным, думая о чем-то.
Закурили. Горчаков прикрыл дверь в коридор, откуда доносились стоны, скрип раскладушек и бормотания.
— Я про вашу Асю... Тут еще на неделю работы. Потом можно бы отправить вас на аптекобазу в Ермаково, недели на две. Ей когда рожать?
— Да вот в первую неделю августа. Не надо бы им сюда...
— Почему? — удивился Богданов.
— Кто знает, что тут будет? Могут и режим ужесточить...
— Что же вы, на амнистию совсем не надеетесь?
Горчаков поморщился в досаде:
— В Ермаково была блажь, думали об этом с Асей... — он затянулся папиросой, молчал, потом поднял хмурый взгляд на Богданова. — Ничего ведь не поменялось, Виталий Григорьевич, какая разница, какая фамилия будет там, наверху? Сталин, Берия, Молотов... Людей уже превратили в бессовестных и бездушных собак... Сначала офицеры приказали расстрелять безоружных, а теперь ходят ищут среди раненых и потом пытают этих раненых. И ни у одного офицера не хватило мужества отказаться выполнять приказ! На их месте стреляться надо, а они продолжают... Вы знаете, что они добивают некоторых раненых? Я утром в морге видел одного, вы его оперировали...
— Наше дело — оперировать, Георгий Николаевич, — Богданов погасил свою папиросу. — Что вы с женой думаете?
— Надо ее в Москву отправить с этой навигацией, — Горчаков тер колючий седой подбородок. — В Ермаково я не решился настаивать, а теперь с ними не поговоришь. Не знаю, родила она, нет?
— Позвоните в больницу.
— Все телефоны отключены, всё контролируется, боятся, что отсюда уйдет информация, даже телеграмму не смог дать.
Богданов смотрел мрачно. Он тоже не знал, что с ними будет завтра.
Кошкин умер ночью. Лежал очень спокойный и скорбный, правая рука на сердце, словно благодарил кого-то.
Допросы шли днем и ночью, и теперь везли избитых. С переломанными ребрами, носами, отбитыми внутренностями. Раненых продолжали пытать. Однажды в палату вошли несколько офицеров, опять кого-то искали. Горчаков хотел выйти, но его остановил офицер и стал внимательно рассматривать. Это был тот краснорожий майор из автобуса, что велел отдать Горчакова «мясникам». Георгий Николаевич смотрел спокойно. Майор вспоминал, но, видно, не вспомнил и отпустил фельдшера.
Активных участников и руководителей восстания самолетами развозили по другим тюрьмам: в Красноярск, Иркутск, Магадан, Кенгир, Владимир. Там судили и давали новые срока.
Московские следователи пытались представить политическое восстание разгулом бандитствующих элементов, бунтом беспредельщиков против всех законов.