— Как навигация началась, первые пароходы пошли в Красноярск, так и собрался. Сказал, опять будет добиваться, писать заявления. После смерти Сталина должны бы ответить про Мишку... — Анна смотрела спокойно, только где-то в глубине глаз тлела безысходная тоска. — А двадцать пятого июля телеграмму дал, что едет на Колыму. Потом уже из Владивостока прислал письмецо — ждет, мол, парохода на Магадан и что в этом году, может, не успеет вернуться. Больше ничего не было, должно быть, не добрался еще, теперь много людей едут...
— Ты как тут справляешься? — Сан Саныч встал и достал кошелек.
— Ничего, спасибо, деньги есть, мука... бензина на три года оставил для лодки... справляемся.
Анна помолчала.
— Может, и хорошо, что Валя уехал, он ведь пить здесь начал. Как зимой приехал из Красноярска... ничего ему не сказали про Мишку — ни жив, ни мертв... так и впал в тоску. В мастерскую к себе переселился, пил и молчал, ребятишкам не показывался. Боялась я за него... А так поехал... думает, жив Мишка, — Анна перекрестилась на икону. — Искать будет.
Горчаков работал в операционной с Богдановым до поздней ночи. В шесть утра его разбудили, велели взять все необходимое для скорой помощи, побольше перевязочных материалов и повезли на машине.
Огромная зона — не меньше трех тысяч заключенных, понимал Горчаков — была окружена вооруженными солдатами и офицерами. Они стояли в две цепи, за ними зачем-то была еще и третья, более редкая цепь, в ней стояли гражданские. Все это растянулось по тундре и выглядело непривычно, даже страшновато. Как будто большую войну готовили. Несколько новеньких бронетранспортеров с пулеметами дежурили по всему периметру, воняя выхлопом. Пулеметы торчали стволами из грузовиков и с ближних крыш. Горчаков с чемоданчиком стоял возле одного из грузовиков, его борта были укреплены металлическими пластинами.
Кто-то из офицеров обращался к лагерникам по громкоговорителю. Голос властный, тон жесткий: «Волынка переросла в контрреволюционный мятеж. Мятежники избрали органы власти, суд, сформировали противозаконные органы обороны. Выходите из зоны! Задерживайте зачинщиков! В случае неподчинения конвой применит оружие!»
Зона молчала. Пик тундровой мошки миновал, и ее было немного, но стояла жара. За колючкой шла обыденная жизнь — кто-то из лагерников куда-то направлялся, но больше стояли кучками у бараков, курили. Черные флаги с красной полосой колыхались на легком ветру.
К микрофону подошел кто-то другой, голос был пожиже: «Одумайтесь, граждане! Вас толкнули против Советской власти! Выходите — и Советская власть вас простит!»
— Прокурор московский! — прокомментировал смену оратора чубатый водитель-сержант. Он курил на корточках, прислонившись к колесу.
Горчаков поставил чемоданчик и присел рядом в тень кузова.
— Почему московский? — склонился прикурить от сигареты сержанта.
— Да они оба из Москвы. Сюсюкают тут! Из пулеметов расхерачить всю эту шушеру бандеровскую. Фашистов, блядь! Четвертый месяц с ними нянчатся...
— А почему металл на бортах? У них что, оружие?
— Да нет у них ни хера! Передавить бронетранспортерами, как тараканов, и конец волынке! Похоже, московским за эту канитель деньги большие платят! Как за военные действия, получается. Сейчас покричат в матюгальник и водку пить поедут. И так каждый день. Ты что, недавно тут?
— Вчера привезли.
— А-а-а, — сержант снисходительно осмотрел любопытного очкарика в белом халате. — У нас теперь так. Воюем. Пять лагпунктов усмирили, эти последние остались. Недавно письмо написали правительству, чтобы их или освободили, или расстреляли. И весь лагерь подписался — три тысячи шестьсот подписей! Свобода или смерть, орут! Или отпустите, или всех убейте! Долбанутые, бля!
— Они все из шахт?
— Да нет, зачем, обычные зэки, и в шахтах работали, на кирпичном, на цементном... дома в городе строили... только срока у них большие. Позавидовали, что других освободили, вот и начали.
— Я слышал, постреляли их...
— А то раньше их не стреляли... Вон, смотри, идут!
Заключенные небольшими группами потянулись к проходам, специально прорубленным в колючей проволоке.
— Все не выйдут! — сержант со знанием дела подкуривал новую сигарету. — Выходят, у кого срок небольшой остался... Тут в основном те, кого после войны сажали — вояки, хохлы западные да из Прибалтики, что по лесам бегали.
Вышедших строили в привычную колонну по пять человек, окружали конвоем с собаками и поджидали других. Не вышла и половина лагеря, оставшиеся спрятались в бараках, и зона вымерла. Колонну увели. Вскоре и начальство уехало на автобусе с громкоговорителем.