Печорин. Княжна спрашивала об Грушницком!
Вернер. У вас большой дар соображения. Княжна убеждена, что этот молодой человек в солдатской шинели оттого, что он разжалован за дуэль!
Печорин. Вы не сказали, что он юнкер?
Вернер. Не сказал.
Печорин. Завязка есть. Об развязке этой комедии мы похлопочем!
Вернер. Я предчувствую, что бедный Грушницкий будет вашей жертвой.
Печорин. Дальше, доктор! Княгиня!
Вернер. Княгиня. У ней прекрасный желудок, но кровь испорчена.
Печорин. Так-так.
Вернер. Любит соблазнительные анекдоты, сама говорит неприличные вещи. Она мне сказала, что дочь ее невинна, как ангел. Какое мне-то дело? Да, еще! Очень любит молодых людей. Дочка же их презирает. Дочка знает алгебру.
Печорин. Что знает?
Вернер. И английский. В Москве теперь так у них.
Печорин. Скажите!
Вернер. Так я устрою вам Ермоловские ванны?
Печорин. Вторая новость, доктор!
Вернер. Приехала блондинка. Черты правильные. Цвет же лица — чахоточный. Муж стар.
Печорин. Стар муж? А хороша ль?!
Вернер. Чрезвычайно! На щеке родинка.
Печорин. Родинка!
Вернер. Позвольте сердце.
Печорин. Доктор, я знаю эту женщину. Я знал ее. Я любил ее. Я эту женщину любил. Любил. Одну ее. Я, может быть, ее одну любил на свете. Да, родинка, все сходится — любил с младых ногтей ее одну я, доктор…
Вернер. Да-с.
Печорин. Доктор, скажите ей при встрече обо мне как можно гаже!
Вернер. Извольте.
Печорин. Я глупо создан: ничего не забываю. Ничего!
Грушницкий. Что для меня Россия? Страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами…
Мери. Напротив…
Грушницкий. Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы Бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому… без блеска, бархатному взгляду… который, кажется, что гладит тебя… с ума тебя сводит! Княжна! Пусть чеченская пуля сразит эту жизнь!
Мери. О, нет!
Грушницкий. Что жизнь? Матушка… степная деревушка… ах, русская степь, княжна, ведь я маленький убегал в нее, в самую даль — тишина, синева, марево выжженной степи и лишь посвист сусликов…
Мери. Я была в деревне. Мне очень понравилось.
Грушницкий. Впрочем, о чем я! Вы гордая москвитянка. И я, армейский дикарь. Степной бедняк.
Мери. Вам, верно, хочется меня обидеть?
Грушницкий. Княжна! Я и помыслить не могу! Стоять с вами не должен! Глядеть на вас!
Мери. Но ведь я пришла! Пришла!
Грушницкий. Одно только оправдание мне, что, может, убьют завтра, слетит головушка, а с нею и… да что там! Да, я дикарь, княжна, но я дикарской страны порождение, культура ведь только в Москве и Петербурге, пусть так, но я спешу упиться этим горьким счастьем — стоять около вас.
Мери. Скажите, страшно ли в бою?
Грушницкий. Нет.
Мери. Нет?
Грушницкий. Нет.
Мери. И… и убивать не страшно?
Грушницкий. Нет.
Мери. Нет?
Грушницкий. Да, нет.
Мери. Странно.
Грушницкий. Странно. Да ведь война так быстра, что не успеваешь ничего понять, почувствовать, но, княжна, зачем же вам-то это знать?
Мери. Мне очень интересно.
Грушницкий. Княжна, поверьте, война такая гадость.
Мери. Здесь столько раненных офицеров. Я никогда раньше не знала, что в России столько калек.
Грушницкий. Что мне Россия!
Мери. Страна, где тысячи калек.
Грушницкий. О, Мери! С вами солдат.
Мери. Я знаю, господин Грушницкий.
О, Боже мой, это черкесы!
Грушницкий. Стоять! Руки!
Печорин
Мери. Вы… вы… зачем же эта шапка из барана?
Печорин. Мне нравится черкесская одежда.
Мери. Ах!
Грушницкий. Откуда ты свалился?
Печорин. Я шел на воды. Я удаляюсь. Я в отчаянии, я вновь расстроил московскую княжну.
Мери. О, Господи, вы просто напугали меня до смерти.
Печорин. Тем хуже для меня. Прощайте!
Мери. Куда же он рухнул, этот странный господин?
Грушницкий. Он всегда так. Княжна, я осмелюсь… решусь просить вас…
Мери. Да, господин офицер…