Но я не вру, я действительно никогда не готовила ничего сложнее котлет. Когда мы приехали к месту службы мужа, я сразу устроилась в местную больничку, откуда, в связи с дефицитом кадров, меня только изредка выпускали побегать и подышать. Паша тоже пропадал на своей лодке, а в редкие свободные часы отправлялся в госпиталь или к нам в больничку наращивать мастерство. Мы с ним виделись-то нечасто, какие там пироги…
Хорошее то было время, трудное, бедное, но зато мы каждую секунду знали, что нужны людям. Единственное, о чем жалею – что материнство прошло как-то между прочим, между амбулаторным приемом, курацией и дежурствами. Сын учился читать по бланкам анализов, вместо аппликаций клеил истории болезней, и книжка про доктора Айболита уже в три года не могла сообщить ему ничего нового.
Это действительно жаль. Но врачебный долг звал, и нельзя было не пойти.
В жизни редко так бывает, что счастье приходит вовремя и когда ты этого хочешь, а еще реже – что совпадают все условия, чтобы мечта твоя сбылась.
Через десять лет Пашу с лодки перевели хирургом в окружной госпиталь. Пришлось мне оставить мою любимую больничку, где я уже дослужилась до главврача, и переехать вместе с мужем. Вместо комнаты в общаге нам дали отдельную квартиру, с настоящей собственной ванной, в которой можно было сидеть сколько хочешь, отчего мы сразу почувствовали себя королями мира. После руководящей работы мне уже не очень хотелось идти рядовым врачом, и я осела дома с прицелом на второго ребенка, но его так и не случилось.
В те годы был у меня роман с чистотой и порядком, я научилась шить и вязать, полностью освободила мужа и сына от любых бытовых забот, но через пять лет взвыла от скуки и пошла преподавать в местное медицинское училище.
– Вот так, – заключаю я, – сначала руководящая работа, потом безделье, потом преподавательская… Растеряла клинические навыки, вот у вас и оказалась.
– Не скромничайте, Татьяна Ивановна, вы прекрасный врач, – Регина Владимировна наполняет наши бокалы.
Чокаемся, отпиваем по глоточку. Эх, где ты, молодость, когда вино закидывалось в организм залпом, под закуску из смеха или слез, а чаще и того и другого…
– Слушайте, а для семейной жизни как лучше? Когда жена занимается домом или пашет наравне с мужем?
Пожимаю плечами:
– Да бог его знает. И там и там есть свои плюсы и минусы. Мне трудно судить, потому что у нас не было такого разделения, что вот жена ай-ай-ай, иди вари борщ. Надо было дело делать, выживать самим, сына поднимать, тут уж не смотрели, кто мужчина, а кто женщина. Можем – делаем, не можем – обходимся. А когда я дома сидела, то занималась хозяйством не потому, что женщина, а просто было бы странно, если бы я не ходила на работу и дома еще ни черта не делала. Это, знаете, тот же принцип, что подводная лодка – оружие коллективное. Там все как один выполняют боевую задачу и никто не смотрит, кто там русский, кто еврей, кто еще кто. Ну а когда заняться нечем и ничего нигде не каплет, тут и вылезает всякая гниль.
– Такие вещи распространены в тех обществах, где подавляется личность человека, – осторожно замечает Регина Владимировна, хотя понятно, что множественное число тут лишнее, – когда человек не имеет внутреннего стержня, его тянет опереться на жесткие костыли стереотипов. Незрелой личности трудно бывает принять свою многогранность, еще труднее меняться, гораздо проще идентифицировать себя с помощью жестких и незыблемых установок, что неминуемо ведет к оскудению картины мира.
Возразить тут нечего, я поднимаю бокал, и мы снова чокаемся.
– А сын ваш где?
– Служит на Дальнем Востоке.
– Тоже врач?
– Конечно. Причем с пеленок, – смеюсь я, – если бы вы знали, как он в первом классе умел глазные капли закапывать… реальный талант был. Потом-то на более серьезные вещи переключился. С пятнадцати лет ходил ассистировать отцу, первый аппендицит на втором курсе академии сделал. Его даже хотели на кафедре оставить, а он сказал «хочу как вы», жену под мышку и отчалил.
– И вы не пытались его остановить?
– С какой стати?
– Ну лучше же, наверное, когда дети рядом.
– Наверное. Но пусть пока поживут как хотят. Рано или поздно вернутся в Ленинград, может, я к тому времени еще и не помру.
Регина Владимировна, склонив голову набок, смотрит на меня как-то слишком уж оценивающе:
– Слушайте, Татьяна Ивановна, у вас такая здоровая психика, просто редкий случай в наше время.
– Вы мне льстите.
– Правда-правда! Вы, знаете что, берегите себя.
– Звучит как тост! – мы, смеясь, в очередной раз чокаемся.
Странно, я выпила в общей сложности грамм пятьдесят, но чувствую себя немножко пьяной. Может быть, потому, что впервые за долгое время кто-то достал ради меня красивую посуду, испек пирожки и накрошил салатик оливье, а теперь спрашивает меня о том, как я жила.
– Кстати, о здоровой психике, как там наш Корниенко? – спрашиваю я. – Панкреатит, надеюсь, все еще в стадии обострения?
– Ну разумеется.
– Надо завтра будет повторный осмотр записать и контрольные анализы назначить.
Регина Владимировна задумчиво водит пальцем по краешку бокала:
