Лет до четырнадцати она спокойно принимала участь младшего ребенка, донашивая Верины вещи. Так было принято, ибо дети растут быстрее, чем одежда изнашивается. Потом они с сестрой сравнялись ростом и фигурами, но обновок Люда так и не дождалась. Она как раз стала домашней девочкой, искусной рукодельницей-хлопотуньей, способной с легкостью смастерить «чудесную юбочку» из старых папиных штанов или бабушкиного сарафана. В магазинах ничего купить невозможно, там продаются отвратительные вещи, которые надеть противно, а качество у них еще хуже вида, прикасаться к ним – уже несмываемый позор. Стоять в очередях – унизительно, покупать у спекулянтов – преступно, заводить знакомства с нужными людьми из торговли, чтобы доставать дефицит, – недостойно благородного человека. Вере с мамой приходится иногда отступать от этих правил, потому что они вращаются в такой среде, где от этого зависит профессиональный успех, там, увы, все прогнило, и встречают по одежке, а не только провожают по уму. Но Люда не такая, она в семье самая чистая, самая трепетная, самая порядочная девочка, которая ни за что не предаст своих принципов ради новых шмоток. Да и зачем они ей, когда вот, пожалуйста, прекрасные запасы. С этими словами из кладовки извлекались старые фибровые чемоданы со слежавшимися, затвердевшими от нафталина вещами. Тут ушить, тут подштопать, тут пристрочить воротничок, и все, ты принцесса. А главное, ты уникальная, а не как эти пэтэушницы инкубаторские. Иногда и вправду удавалось соорудить что-то сравнительно приличное, а из-за того, что ситец стоил очень дешево и бывал весьма симпатичной расцветки, летний гардероб у Люды с помощью «Бурда моден» создался получше, чем у многих других, но вот осенью и зимой все возвращалось на круги своя. Какие бы ни были у Люды золотые руки, но обувь тачать они не могли, а у швейной машинки не хватало мощности для пошива верхней одежды. Поэтому приходилось, как и в детстве, донашивать за Верой обувь и пальто, только теперь она их отдавала не потому, что выросла, а потому, что износились.
Люда мечтала, что купит себе одежду, когда начнет зарабатывать сама, но тоже не сбылось. На кафедре она получала сто десять рублей, восемьдесят из них отдавала маме в общий котел, на питание, квартплату и другие хозяйственные расходы, а тридцать казались неплохой суммой, но почти без остатка расходились неизвестно куда. На дорогу, на колготки и нижнее белье, на подарки коллегам, на книги… Если что-то оставалось, то в следующем месяце загадочным образом испарялось без следа. «Что ж, – сурово сказала себе Люда, – не умела экономить, будь готова, что единственное твое романтическое приключение закончится, не начавшись».
С годами она приноровилась ходить в обносках, для этого достаточно было притвориться невидимой. Раз она на себя внимания не обращает, то и на нее никто не смотрит, ведь так это работает, верно? Прошмыгнуть от дома до работы и обратно, и никто не видел стоптанных сапог и посеченных обшлагов пальто. Это в школе над ней смеялись, а тут-то в метро едут взрослые люди, которым до чужой одежды никакого дела нет.
Прекрасный метод, но что-то подсказывало Люде, что с генералом он не сработает. Так же глупо было надеяться на то, что внезапная любовь настолько поразила его сердце, что он готов простить объекту своей страсти любую придурь, даже склонность одеваться из ближайшего помойного бака. Такое бывает только в сказке про Золушку, а в реальности Лев видел ее всего два раза в жизни, перебросился дай бог если сотней слов, поэтому может испытывать к ней только романтический интерес. Пусть сильный, пусть приятный, но это всего лишь интерес, а не глубокое чувство. И если существовал лучший способ погасить этот интерес, чем неряшливый внешний вид, то Люде он был неведом.
Она мало еще знала о характере Льва, но он был генерал, а не поэт, значит, точно не разглядит за разбитыми сапогами возвышенных духовных исканий. Ему хочется отношений с нормальной девушкой, а не с чокнутой. Еще подумает, что она пьяница, пропивает зарплату, поэтому и не может купить себе нормальную одежду.
Был вариант попросить у Веры, она не жадничала, давала свои шмотки поносить, но Люде казалось это неправильным, вроде того, как сжечь лягушачью кожу.
Люда терпеть не могла врать, поэтому честно отсидела на кафедре до последнего студента, чтобы ее ложь про дополнительные вечерние занятия хоть отчасти стала правдой. Заодно проверила все свои контрольные и контрольные Нины Федоровны, чем заслужила горячую благодарность старушки и чуть теплый чай с куском вафельного тортика.
И вот удивительно, по дороге домой она уже не могла притворяться невидимкой. Почему-то больше не спасало чувство, что ее нет и никто ее не замечает. Стоя в вагоне метро, она впервые осознала себя не как пару глаз в пространстве, а как физический объект, и принимала все направленные на себя взгляды, которых, кстати, оказалось не так-то уж и много, а презрительных и того меньше.
