Посмотрев больного с гипертонией, возвращаюсь к себе в кабинет и снова встречаю Корниенко. Сегодня он таскает ящики с молоком, которое нам выдают за вредность. Я не люблю этой традиции, ибо от идиотского исполнения она потеряла свой первоначальный смысл. Чтобы молоко нейтрализовало токсичное воздействие вредных веществ, работник должен выпивать его непосредственно на смене, в крайнем случае сразу после. У нас же раз в месяц, а то и реже осчастливят тебя пятью литрами, и делай что хочешь. Или за два дня все выдувай, или творог вари. Все ворчат, лучше бы деньгами дали, а старшая сестра полдня убивает на то, чтобы распределить молоко по справедливости. Ну а пока что Корниенко носит его от служебного входа на этаж.
Я внимательно оглядываю его. На первый взгляд он выглядит так же прилично, как и раньше, но пижама, все такая же аккуратная и наглаженная, сидит гораздо свободнее, чем прежде. Он явно похудел. Почему-то женщины, впадая в уныние, набирают вес, а мужчины, наоборот, усыхают.
И взгляд у генерала стал чуточку другим. Не пустота еще, но тень пустоты сквозит в нем.
Он ставит ящики под дверь старшей сестры, вытирает лоб тыльной стороной ладони, как заправский грузчик, и улыбается мне. Надеюсь, что я преувеличиваю, но улыбка кажется растерянной и неуверенной, чтобы не сказать заискивающей.
Подхожу, здороваюсь.
– Здравия желаю, Татьяна Ивановна!
– Прогуляемся, Лев Васильевич?
– С превеликим удовольствием! – смеясь, он делает руку бубликом, как в кадрили.
Я принимаю, и мы не спеша двигаемся по коридору, словно влюбленная пара. Спрашиваю, что ему принести почитать.
– Что-нибудь такое, что не жалко, если товарищи утащат.
Что мне импонирует в Корниенко, так это его отношение к соседям по палате. Без страха, без презрения, даже без особой жалости. Он спокойно разговаривает с ними, делится своей едой, помогает тем, кто сам не может за собой ухаживать. Многие, оказавшись на его месте, в том числе, наверное, и я сама, попытались бы как можно надежнее дистанцироваться от больных, а он – нет.
– Есть сборник зарубежных детективов, – говорю я, – книга дефицитная, конечно, но на один раз. Совсем простенькое чтение, только чтобы отвлечься да на часок голову занять.
Корниенко вздыхает:
– Ну что ж… Таков путь нашей деградации.
– Послушайте, – говорю я шепотом, – сознайтесь, что вы были больны, и вскоре окажетесь на свободе. Еще лето успеете застать…
Корниенко молчит, но рука, на которую я опираюсь, напрягается.
– Сколько я еще смогу вам натягивать панкреатит? Ну месяц еще, ну два… А после придется собрать комиссию, вас отвезут на рентгеновское исследование или даже на ультразвуковое, после чего станет ясно, что никаких камней в желчном пузыре и воспаления поджелудочной у вас сроду не было. Снять соматический диагноз никаких проблем, это вам не шизофрения.
– То есть благодетельной инсулиновой комы мне не миновать?
– Лев Васильевич, будем реалистами, – я снова понижаю голос, – шанс подвергнуться этому так называемому лечению у вас весьма велик, и я должна предупредить, что последствия могут оказаться очень серьезными.
– Да? Какими?
– Для разминочки полная декортикация, устроит?
– Понятия не имею, что это такое.
– Полное отмирание коры головного мозга, так понятнее?
Корниенко смеется:
– Ну, я человек военный, мне не страшно.
– Лев Васильевич, это не шутки. Небольшая ошибка с дозой инсулина, недостаточно быстрое введение глюкозы, и все, в коре мозга происходят необратимые изменения, превращающие вас в овощ.
– Н-да, перспективка… Но мужики вроде нормально переносили. Не заметил, правда, что им это как-то помогло, но особо и не повредило.
– Если мозг не пострадает, то после такого дичайшего стресса поджелудочная может откликнуться настоящим диабетом. Оно вам надо?
– Как и все остальное, что окружает меня здесь.
– В общем, скажите, что теперь вы чувствуете себя лучше и понимаете, что раньше были больны. Это все, что требуется, чтобы признать лечение эффективным.
Корниенко резко останавливается возле окна, бросает мою руку, разворачивается и смотрит на меня почти прежним грозовым взглядом:
– А госпитализацию обоснованной, не так ли?
– Так, – кисло соглашаюсь я.
Он вздыхает:
– Татьяна Ивановна, я очень ценю ваше человеческое отношение ко мне, поверьте, но подобные предложения считаю оскорбительными и прошу больше их не делать. Регина Владимировна обязана по долгу службы, а вам не надо.
– Лев Васильевич, это для вас единственный выход.
Он выпрямляется и переводит свой грозовой взгляд куда-то вдаль:
