– Как бы вам объяснить? На уровне мозга я все прекрасно понимаю, но в глубине души сосет какой-то червячок… чувствую себя не подругой, а какой-то подельницей, что ли… Ну вот если бы мы с вами случайно убили человека и закопали его труп, то, как думаете, легко бы нам было дальше дружить? Так вот мирно попивать чаек, зная, что из-за нас кто-то гниет в земле?
Регина Владимировна молча закуривает, втягивая дым сквозь плотно сжатые губы. Мне кажется, сейчас она скажет «пошла вон, чистоплюйка», но начальница, затянувшись и нервно стряхнув пепел, только пристально смотрит на меня. Я еще раз хочу промямлить, что ни в чем ее не виню и вообще, кто я такая, чтобы ее судить, но все это ясно между нами и так.
– Да, дела, – произносит она, переводя взгляд на длинный, как белая ленточка, сигаретный дымок, – мы так привыкли к этому «есть мнение», «наверху убеждены», «партийный долг», «указание свыше»…
– Последнее, кажется, из области религии, – говорю я.
Регина Владимировна задумывается:
– Свыше все-таки знак, а указание сверху. Будто они реально существуют, являются материальными объектами, это «мнение», и «верх», и какой-то особый партийный долг. А между тем ничего этого в природе нет. Есть только люди на своих рабочих местах, которые должны выполнять свои обязанности исходя из должностных инструкций и профессиональной подготовки. Но когда мы все вместе ведем себя так, будто «мнение» и «верх» существуют, то они выныривают из небытия по-настоящему и обретают плоть и кровь, превращаясь в чудовище, растущее на наших страхах и пожирающее все хорошее, что в нас есть. Как его убить, как остановить, когда оно давно сделалось частью каждого из нас?
Я вспоминаю свою любимую пьесу Шварца «Дракон».
– Думаете, меня не мучает совесть, Татьяна Ивановна? – Регина Владимировна тушит сигарету сильным мужским жестом. – Но когда к тебе приходят люди в одинаковых костюмах с одинаковыми серыми глазами…
– Вы всегда можете на меня рассчитывать, – перебиваю я ее исповедь, – все в порядке, главное, что мы с вами не притворяемся, что между нами все безоблачно, это я еще по своему семейному опыту поняла.
Регина Владимировна подливает мне еще чайку.
– Простите, что приставила вам нож к горлу, требуя откровенности.
– Не знаю, как вам, а мне стало намного легче, – говорю я. И не лгу.
Родители с Верой ушли в театр (разумеется, после смерти близкого человека еще не подобает развлекаться, но билеты достались практически чудом, и, в конце концов, это не комедия, а серьезная пьеса), и Люда осталась дома одна. Редкая передышка, несколько часов можно спокойно перемещаться в квартире, не уворачиваясь от испепеляющих взглядов.
Хорошая оказия, чтобы спокойно заняться уборкой, но вместо этого Люда села писать Льву.
Раньше слова выходили у нее легко, Люда писала обо всем подряд, как если бы он был рядом, а она просто разговаривала с ним. Единственной темой, которую Люда не затрагивала в письмах, была смерть бабушки – не хотела она вываливать на Льва свои терзания и чувство вины.
В общем, переписка стала для них обоих чем-то вроде дневников, но в последнее время тон писем Льва изменился, в них стало сквозить уныние и то самое «освобождение от всяких обязательств», о котором говорил папа.
