«Любимая моя, – писал Лев, – я всегда превыше всего ставил силу духа, но оказалось, что окружающая действительность тоже кое-что значит. Без внешних впечатлений, полностью во власти чужой воли я чувствую, что душа моя слабеет, истончается… Сначала, когда первый шок прошел, я решил, что затворничество пойдет мне на пользу. Не каждому человеку предоставляется такой шанс, полностью выпав из реальности, осмыслить, как он жил, как бы со стороны посмотреть, как летит самолет, за штурвалом которого ты сидишь. Я много думал, анализировал свои ошибки, но жизнь моя оказалась не такой интересной и насыщенной, чтобы бесконечно поставлять мне пищу для размышлений. Прошлое прошло, а настоящего у меня здесь нет. Я спасаюсь мечтами о будущем, но в череде бессмысленных пустых дней так трудно найти для них почву. Меня не заставляют принимать лекарства, но я чувствую, что и без них когда-нибудь сойду с ума. Вчера я на секунду задумался – не легче ли будет, если я проглочу таблетку, а не выплюну в унитаз? На одну секунду, Люда, но это плохой симптом, говорящий о том, что когда-нибудь я все-таки это сделаю, если ничего не изменится. А оно, похоже, не изменится. Я знаю, что ты меня ждешь, но очень может статься, что, если меня выпишут, ты получишь не меня, а семьдесят килограммов человечины. Конечно, оставшись без головного мозга, спинным я все равно буду любить тебя, даже если во мне сохранится только одна-единственная нервная клетка, она будет тянуть меня к тебе, но это будет любовь старого преданного пса, а не мужчины. Только, скорее всего, я навсегда останусь здесь. Людочек, я верю тебе, знаю, что ты меня любишь и никогда не предашь, но не пора ли посмотреть правде в глаза? Если бы я погиб, я бы хотел, чтобы ты жила. Вспоминала меня, но жила полной жизнью. В нашей ситуации считай, что я мертв, вся разница в том, что с того света я не смог бы сказать тебе – живи, а отсюда могу».
Отложив письмо, Люда застыла в замешательстве, покусывая кончик ручки. Какие найти слова, чтобы он убедился – она его не покинет? Да и нужны ли они, если надежды действительно нет? Нет не то чтобы на освобождение, но даже на встречу!
Она справится с тем, что в их жизни будут только письма, это ничтожное испытание, по сравнению с тем, что приходится переносить Льву. Поэтому, чтобы ему хоть немножко стало легче, надо написать такое убедительное письмо, чтобы он раз и навсегда понял – для нее это не жертва, а просто такое обстоятельство жизни, с которым она смирилась.
Как бы только это выразить? Не напишешь же «я буду тебя любить, даже если ты превратишься в полного идиота»? Такое вряд ли его сильно подбодрит… Все-таки любовь – важная часть его жизни, но не вся жизнь. У него есть дочь, есть любимая специальность, много чего еще есть, что он хотел бы осознавать. А перспектива стать овощем вряд ли его порадует, даже при уверенности, что кормить с ложечки и вытирать слюни ему будет любимая женщина.
Или написать, как обычно, словно она и не заметила этой минуты малодушия? Нет, тоже не годится… так же как и пафосные уверения в своей вечной преданности…
Вот если бы хоть на секундочку им увидеться, хоть руки соединить через дырку в заборе, так и слова никакие не потребуются, все сразу станет ясно.
Тут Люду вырвал из раздумий телефонный звонок, показавшийся неожиданно громким в пустой квартире.
Она вскочила. После так называемой госпитализации Льва у нее от каждого звонка сердце сжималось в робкой надежде на добрую весть и тут же уходило в пятки от ужаса перед вестью злой.
– Але, – раздался в трубке чужой мужской голос, – здравствуйте, а Веру можно?
– Ее нет дома.
– Нет? – в трубке помолчали. – Но она здесь живет?
– Кукур… Володя! – вскричала Люда, сама не ожидая, что ей будет так приятно услышать человека из прошлого.
– Он самый. А это…
– Люда, помнишь, Верина сестра!
– Ясное дело, помню! Привет, малая! – Володя засмеялся, видно, тоже обрадовался. – Так что Вера?
– Здесь, здесь, только сейчас ушла с родителями в театр.
– А! А тебя чего не взяли? Плохо себя вела?
– Что-то типа того, – улыбнулась Люда, – А ты какими судьбами?
– В отпуске. Дай, думаю, наберу, хоть узнаю, как она. Замужем?
– Нет, Володя. В принципе, у нее все по-прежнему с тех пор, как ты уехал.
– А есть кто?
– В смысле?
– Ну парень есть?
Люда нахмурилась:
– А тебе какое дело? Ты женатый человек.
– Разведенный человек.
– Извини.
– Ничего, – Володька шумно вздохнул в трубке. – Так правда она не замужем?
– Правда.
– Блин, а я два года позвонить боялся. Думал, давно у нее семья, дети…
Володя просил передать, что он звонил, но Люда не хотела признаваться, что Вера с ней не разговаривает, поэтому сказала, что лучше пусть он сам, Вера все равно ни за что первая ему звонить не станет. А так фактор внезапности на его стороне.
– Да, она гордая, – сказал Володька с уважением и повесил трубку.
Люда улыбнулась. Всегда приятно знать, что есть на свете люди, которые любят долго и преданно и у них все еще может кончиться хорошо.
