Элизабетта поднялась с постели и сбросила ночную сорочку, помедлив, чтобы оценить, не подросли ли груди. Она обхватила их ладонями, будто взвешивая. На ощупь те были приятными и мягкими, а еще потяжелели, и это ей нравилось. Элизабетта помнила: когда груди только начали расти, они напоминали оливки под кожей, потом увеличились до размера абрикосов, затем лимонов и, наконец, стали как мандарины. И уж конечно, эти плоды были достаточно сочными, чтобы оправдать ношение бюстгальтера.
Она надела форму, затем открыла ставни, вдыхая аромат звездчатого жасмина, который оплел стену. Ее окно выходило на задворки, из него открывался вид на маленькие палисадники, заставленные растениями в горшках, где пышно кустились цветы и травы. Элизабетта обожала цветы и хотела, когда станет взрослой, завести маленький садик, чтобы Рико мог жевать там петрушку.
Небо было ясным, с востока над рекой, над гетто, вставало солнце. Элизабетта знала, что Сандро сейчас тоже поднимается, и ей стало любопытно, думает ли он о ней после того поцелуя. Странно, но с тех пор между ними ничего не изменилось. Марко тоже вел себя как обычно, но, казалось, больше интересовался Анджелой, чем ею, Элизабеттой. Она задумалась, стоят ли мальчики такой головной боли.
Элизабетта вышла из спальни и отправилась на кухню; по пятам за ней следовал Рико, держа хвост, будто восклицательный знак, трубой, — ведь все кошки разбираются в знаках препинания. Он запрыгнул на стол, а хозяйка подошла к холодильнику, которым семья обзавелась после смерти старика из квартиры сверху. Элизабетта нашла банку сардин, наколола на вилку пару рыбин, переложила на тарелку и стала разминать серую жирную мякоть и хрупкие косточки.
Она поставила вариться кофе и достала
— Мама, кофе готов! — крикнула Элизабетта, и мать торопливо вошла на кухню, собираясь на урок пения.
У Серафины, матери Элизабетты, было лицо в форме сердечка, необыкновенные голубые глаза, необычайно изящный нос, высокие скулы и маленький рот. Карамельно-каштановые локоны она убрала в свободный узел, тонкое платье облегало прелестные изгибы ее тела.
Художница, ошеломляюще красивая, как натурщица, — ею она когда-то и была, именно так Серафина познакомилась с отцом Элизабетты, позируя ему на уроках живописи. Она по-прежнему держалась словно женщина, которая знает, какое впечатление производит на мужчин, хотя в последнее время ее тревожило появление морщин, и Серафина часами держала у уголков рта холодную тряпицу, надеясь предотвратить старение. Ее недовольство их жизнью было таким ощутимым, словно оно уже стало членом их семьи.
— Доброе утро. — Элизабетта передала матери чашку с кофе.
Мать отпила его и поморщилась.
— Горячо!
— Мам, я считаю, мне нужен бюстгальтер. Мы можем…
— Нет, говорю же тебе, не нужен. Хватит просить. Когда я была в твоем возрасте, грудь у меня была в два раза больше твоей.
Элизабетта покраснела. Груди матери напоминали грейпфруты, но дело было не в этом.
— Но у меня все равно уже большая…
— Я сказала — нет. Ты слишком маленькая. Бюстгальтеры носят женщины, а не девочки.
— Во всем классе только у меня его нет.
— Быть не может, — нахмурилась мать, поставив чашку с кофе на стол.
— Да! У них через блузки просвечивает, я вижу, а они видят мою и насмехаются.
— Не обращай внимания. Тебе с ними водиться ни к чему. Женщины — завистливые существа. — Мать взяла сухарик и пошла к стулу за своей сумкой, но Элизабетта потащилась следом.
— Мама, ну пожалуйста, я уже взрослая. Тебе даже не придется мне его покупать. Я сошью его сама, если ты позволишь мне оставить жалованье. Учительница шитья говорит, что хлопок стоит…
—
Оправившись от разочарования, Элизабетта взяла чашку кофе и сухарики для отца и направилась в гостиную, где тот прикорнул на диване. Вытянутое худое лицо было небрито, темно-каштановые волосы — всклокочены. Пустая бутылка из-под вина свисала с искореженных пальцев: те плохо зажили после велосипедной аварии, в которую отец угодил, когда Элизабетта была совсем маленькой. Из-за увечья он покончил с карьерой художника и начал карьеру пьяницы. Стены их квартиры были увешаны его яркими акварелями с изображением Трастевере: Людовико удалось передать и очарование района, и загадочность его узких улочек, исчезающих во тьме. Элизабетте не верилось, что эти картины написал отец, — стоило только взглянуть на его нынешнее состояние, — но их яркие краски подсвечивали его душу.
— Доброе утро, папа, пора вставать. — Элизабетта поставила завтрак на столик у дивана.
— Ох, как голова болит… — Отец открыл глаза — карие, налитые кровью, — и улыбнулся. — Какая ты красавица. Я так люблю тебя, милая.
