— Статья двенадцать гласит, что евреи не могут нанимать слуг арийской расы. Нам придется расстаться с нашей экономкой, Корнелией, а ведь ей так нужна работа.
Лучано кивнул:
— А мы взяли младшенькому няню, когда жена заболела.
Массимо поправил очки.
— Статья тринадцать запрещает евреям работать в любых государственных структурах, включая фашистскую партию. Многие из нашей общины потеряют работу. — Он выпрямился. — А теперь мы подошли к самой важной части.
Лучано подался к нему.
— Ты подходишь, верно, Массимо? Ты же фашист «первого часа», поэтому на тебя закон не распространяется?
— Почти, да не совсем. Я присоединился к партии в 1923 году.
— Ну а мы не фашисты. Для нас особого статуса не будет.
— Нет, будет. — Массимо указал на последний пункт. — Вот в чем моя стратегия. Исключение составляют любые евреи с «чрезвычайными заслугами перед отечеством», которые будут оцениваться согласно статье шестнадцать.
Армандо фыркнул:
— Это обобщающий термин. Он ничего не значит.
— Позволь с тобой не согласиться, — возразил Массимо. — Статья шестнадцать — это наше спасение. Налоговый кодекс работает точно так же. Он полон правил, которые
— Это я, — гордо ответил Лучано.
— Чем же еще является медаль, как не чрезвычайной заслугой? Я служил офицером в Двадцать девятом Пьемонтском пехотном полку и обязательно упомяну военную службу в заявлении. Кроме того, вы оба — не последние люди в деловых кругах, что само по себе уважительно. — Массимо воодушевился. — Понимаете? Этот пункт там не просто так! Нам нужно лишь придумать обоснование и истолковать его таким образом, чтобы исключить большинство членов общины.
Армандо нахмурился:
— Но ведь этот закон направлен
— Верно подмечено, но этот закон также распределяет евреев
Темные глаза Лучано загорелись.
— А ведь мы могли бы присваивать людям титулы, которые бы показывали, как те обязанности, что они выполняют, приносят пользу общине или Риму.
— Хорошая идея! — Армандо распрямил плечи, овладев собой.
— Великолепная! — просиял Массимо. — Здесь, в синагоге, мы объединим наши усилия. Все смогут прийти сюда, а мы проведем опросы, соберем полезные сведения и составим заявления на особый статус.
Армандо заморгал.
— Но, Массимо, мы же не адвокаты. Ты должен взять руководство на себя.
— Хорошо, — согласился Массимо, хотя никогда не руководил никем, кроме своей секретарши. — Синьоры, я знаю, насколько этот закон несправедлив и в каком ужасном положении мы оказались, но мы — первые лица нашей общины. Все на нас рассчитывают. Необходимо отыскать решение. Потребуется много усилий, но мы справимся, ведь вопрос со школами уладили.
— Массимо, поднимайся, сейчас же. Слушайте все! — Лучано встал и хлопнул в ладоши, чтобы заставить людей прислушаться. Все начали к ним поворачиваться, и наконец каждый человек в зале уставился на Массимо.
Тот, не привыкший к такому вниманию, остался на своем месте, но Лучано потянул Массимо за руку, помог подняться и заговорил:
— Друзья, как вы, наверное, знаете, Массимо Симоне — один из лучших адвокатов в городе. Он только что объяснил, как можно справиться с этими ужасными расовыми законами.
— О чем вы? — воскликнул один, и тут же подхватили остальные:
— Говорите же нам!
— Что мы можем предпринять?
— Массимо все вам расскажет! — отозвался Лучано, отходя в сторону.
— Я? — заметно нервничая, спросил Массимо.
— У тебя выйдет лучше моего. Давай, скажи им.
Массимо дрожащей рукой взял блокнот.
— Что ж, начну с объяснения закона…
Марко плелся по Пьяцца Навона куда медленнее бурлившего на площади потока коммерсантов, лавочников и торговцев. Шел первый день после похорон Альдо, Марко пал духом, горе его сломило, он едва сумел заснуть. С отцом он не разговаривал, они друг друга избегали. Мать поковыляла в постель совершенно опустошенная.
Марко подошел к величественной арке Палаццо Браски и отдал честь.
— Доброе утро, Нино.
— Соболезную смерти твоего брата. — Нино непривычно и по-казенному устремил взгляд вперед.
