– Вот как? И как же они выглядят?
И даже сейчас я не понимаю, что пора попридержать коней.
– Ну, они… – я гляжу на Сантино и смеюсь, – они не такие, как ты.
Улыбка становится на его лице значительно уже, а вскоре сходит совсем, и тут я понимаю, что сболтнула.
– В смысле… – тут же поправляюсь я, – в смысле художники всегда мне казались такими мягкими, инфантильными… типа, знаешь, зайки, нирвана, витают в облачках, не могут выбрать даже, какой кофе и когда хотят. Вечно болеют и всегда в депрессии. Ты на этот образ не похож.
Кажется, мое описание, данное художникам, забавляет Сантино, и к нему вновь возвращается доброе расположение духа.
– А ты где-то учился этому? – спрашиваю я. – Художественные школы или что-то типа того. Я сама одно время хотела походить в такое в Канаде, но проблема была в том, что моего запала хватает лишь на пару месяцев. Потом я теряю интерес и забрасываю это дело. А оплата идет за год. Пару раз, и предки отказались платить за подобные школы.
– Нет, – отвечает Рамос, вновь закуривая сигарету, – я сам.
– У тебя неплохо получается для самоучки, – но тут же поясняю: – В смысле, мне все еще не нравится твой-мой шарж, но исходя в принципе из шаржей, ты классно нарисовал. Но почему именно рисование?
– Не знаю. Нравится наблюдать, как моими усилиями чистый лист превращается во что-то большее. Это занимает.
Я хочу спросить что-нибудь еще про эту его сторону, которая меня весьма удивила, но думаю, что лучше это делать на трезвую голову, чтобы не вышло очередного конфуза. В трезвом рассудке я буду видеть намеки, знаки и смогу держаться тактично, а не как сейчас, едва ли не в лицо назвав его безнадежным хулиганом (мягко сказано), от рождения не имеющего шанса на склонность к творчеству.
Мы проходим парк и так и шарахаемся по городу до поздней ночи, болтая обо всякой ерунде. Помните, я сказала раньше – харизму стоит запретить, потому что это мощное и опасное оружие, когда находится в руках подобных Сантино Рамосу? Так вот, в тот вечер я опрометчиво позволила ему открыть рот, а он не мешкая этим воспользовался.
Впервые я посмотрела на него, будто с чистого листа. Не теми мнениями и образами, которые с первого дня укоренила во мне касательно него Кэти и все его прочие поступки, а исключительно своим восприятием. Таким, какой он сейчас. Не исключая, конечно, и того, каким он также бывает в другое время, которое я наблюдала.
Получился не такой уж плохой «портрет».
Когда время начало близиться к полуночи, я достала телефон и заметила, что помимо прочих, у меня пять пропущенных от мамы. Проклятье! Из-за беззвучки я их не услышала. Как и 36 пропущенных от Кэти и 42 пропущенных от Тэда. Даже есть шесть пропущенных от Бреда – подозреваю, его попросил позвонить один из тех двух.
Я чертыхаюсь.
– Проблемы? – спрашивает Рамос, заметив, что я гляжу в телефон.
– Да, мама звонила. Блин, я не говорила ей, что буду поздно. Еще и не ответила! Думаю, мне теперь точно пора домой.
Рамос не предлагает меня проводить – точнее, не оглашает это предложение вслух, но мы оба понимаем, что так он и сделает. Потому я не удивляюсь и не задаю лишних вопросов, когда он следует за мной.
– А твой папа не парится, где ты? – Хоть Сантино и ведет очень такой себе образ жизни, вряд ли его отцу безразлично то, где в полночь шарахается его сын.
– Пока не позвонят копы, нет.
Я смеюсь. Мне кажется, я уже слишком расслабилась и пора бы подсобраться, но ничего не могу поделать.
Чем дальше мы от центра и ближе к моему району, тем меньше людей и каких-то проблесков благополучия. Когда до дома остается рукой подать, мы вообще оказываемся единственными на слабо освещенной улице. Добрая часть фонарей вообще не горит. Наверное, перегорели еще лет сто назад, но никто не собирается заменять лампочки.
Сантино мягко меня останавливает и поворачивает к себе. Я смотрю на него, склонив голову, и мы оба понимаем, что за этим последует. Более того, понимаем, что хотим этого. Оба.
Потому когда Рамос притягивает меня к себе, я не противлюсь, а напротив, сама прижимаюсь к его груди. Его рука замирает чуть ниже моей талии, но не опускается еще ниже, соблюдая границы дозволенного.
И когда я уже чувствую его мятное дыхание, смешанное с горечью табака, мне вдруг в голову лезет непрошеная мысль, что Сантино наверняка уже переобжимался (и не только) с кучей девчонок. С его-то беспутным образом жизни.
Желая его впечатлить, решаю повторить хитреный поцелуй из вульгарного фильма, который не так давно смотрела. Но в попытке это провернуть слишком нервничаю (или слишком стараюсь) и в итоге сначала стукаюсь зубами о его зубы, а после, лихорадочно поднимая голову, ударяюсь об его орлиный нос.
Отстраняюсь я красная как рак, а Рамос заливисто смеется, откинув голову назад. Надо признать, у харизматичных людей почему-то чертовски заразительный смех – потому через мгновение мы уже вместе гогочем как ненормальные над моей идиотской попыткой и нашим неудачным (да что там – провальным) первым поцелуем.
