Когда Сантино стучит в дверь, я открываю, мы целуемся, и я веду его на кухню. Чувствую себя эдакой сорокалетней женой, встречающей мужа с работы. И почему-то этот образ во мне вызывает неприязнь. Он неизменно ассоциируется с дряблым телом, крахом надежд и мечт и полной апатией к жизни.
Видимо, слишком часто я смотрела на маму во время их брака с отцом. Особенно в последние годы.
Он смотрит на пирог и, усмехнувшись, садится за стол:
– Мне ждать ужасных новостей?
– Пока только одна ужасная новость, – игриво сообщаю я, – этот пирог несъедобен.
– Да брось, – хмыкает он и упорно отрезает себе кусок, после чего откусывает, – ты постоянно себя недооцени…
Но замолкает, едва разжевав его. Надо видеть этот взгляд, полный безысходности. Когда, чтобы похвалить, надо проглотить, а чтобы проглотить, надо умереть.
– Плюй в мусорку, – смеюсь я, – сказала же, он несъедобный.
Сантино выплевывает пирог и осторожно кладет остаток куска на тарелку и отодвигает ее.
– Это из-за ванилина, – сообщаю я, – переборщила и поэтому чуть-чуть горчит.
– Чуть-чуть? – невозмутимо уточняет он, обильно полоща рот чаем, – ты и правда себя недооцениваешь.
Я хохочу и толкаю его в плечо, делая вид обиженной. Но понимаю, что надо все-таки завести этот разговор. Надо было еще до пирога, – но он так накинулся на него, что не было времени. Наверное, он голодный, – а тут такой облом.
Ну что ж, кулинария – не мое. Потому я предлагаю ему начатые банановые маффины.
– Они магазинные, – сообщаю я, и, едва услышав это, он тут же тянется за ними.
Жду, пока он доест первый, и перехожу к делу, когда он тянется за вторым:
– А когда у вас выпускной в школе?
Вижу, что он едва заметно напрягается. Откусывает маффин и невозмутимо спрашивает:
– А что?
Однако от меня это все не ускользает.
– Просто хотела кое-что спросить. Неужели сложно ответить?
Он мнется, явно не желая отвечать прямо. Тогда я злюсь и выкладываю как есть:
– Просто у нас выпускной двадцатого числа, и я хотела попросить, чтобы ты составил мне пару. Я должна была идти с Тэдом, но теперь… сам понимаешь. И я думала, если у нас выпускные в разные дни, может быть, ты…
Он молчит, думая, после чего кивает:
– Окей, конечно, я схожу с тобой.
Но от меня так легко не отделаться:
– А когда у вас выпускной?
– На твой смогу попасть, – вновь уклончиво отвечает он, доедая маффин.
– Какого числа? – наседаю я, и он бесится, откинувшись на спинку стула и устремив на меня пронзительный взгляд сверкающих глаз.
Что его так выбесило?
– Никакого, – цедит он, – я ушел после средней. Не переходил в старшую. Довольна?
Я немного опешиваю от его злости.
– Что я такого спросила? Нельзя было нормально ответить?
Он продолжает злиться, но уже смотрит в стол перед собой:
– Ну это же опять, как это… неправильно для тебя? Очередной пунктик в моей нескладной биографии.
– Ты сам хочешь, чтобы я так считала, – одергиваю я, – а мне на это все равно по большому счету. Когда окончил, тогда и окончил. Мне-то какое дело?
Он как-то раздраженно ухмыляется, словно говоря этой ухмылкой «ну да, можешь плести что угодно, но мы оба знаем правду».
Это не так. Да, это действительно может быть важно для моей мамы или моих друзей, – но для меня, лично для меня, это не имеет совершенно никакого значения. Он сообразительный, не тупой, – и какая мне тогда разница, сколько классов он окончил и так далее?
Решаю мягко перевести тему, а не развивать ее, ссорясь еще сильнее:
– Кстати, хочешь посмотреть, в каком платье я пойду на выпускной? – Встаю, не дожидаясь ответа. – Надеюсь, тебе понравится.
Естественно, он не кричит мне в спину «мне насрать на твое платье». Когда я возвращаюсь, облачившись, он уже опять вернулся к маффинам.
Но глядя на меня, забывает про них. Проглатывает кусок, который жевал, и внимательно смотрит. Сверху вниз, потом снизу вверх. Словно задерживаясь на каждой детали. Я уже думаю ненароком, не оттягивает ли он время, пытаясь придумать комплимент наряду, который кажется ему убогим?
– Ну как тебе? – спрашиваю я.
– Ты невероятно красивая, – говорит он совершенно искренне, встав со стула, чтобы посмотреть в один уровень.
– А платье?
– Оно красивое, но по большей части потому, что сидит именно на тебе, – замечает он и привлекает меня к себе.
Я улыбаюсь, радостная, что наш конфликт замят и что ему понравилось платье. Да что там врать, я ведусь на его комплименты, и мне нравится, что по большей части он восторгается тем, как платье сидит на мне, а не самим платьем.
Даже если это преувеличение, все равно приятно, как ни крути.
Тэд мне такого не сказал, когда я показала ему платье впервые. Он как мог из шкуры лез, расхваливал его, и пышность юбки, и корсет, и все, что только мог, – но ни разу не сказал, какая в нем красивая именно я.
Когда я вновь высвобождаюсь, то кручусь вокруг себя, чтобы можно было рассмотреть платье со всех сторон:
– Правда нравится платье?
– Настолько, что возникает желание его снять.
