Отношения, было опасно накренившись, без лишних слов вернулись к дипломатическим и светским: то, что надо. Так и повелось: на день рождения 17 февраля в Лондон в компании с букетом цветов отправлялась бутылка любимого сотерна, и до следующего дня рождения мадам Хинч в жизни мистера Хинча-мл. не появлялась, а визиты вежливости оговаривались за год вперёд.
И вот перед ним в детском рождественском буфете эти семь пустых бутылок из-под сладкого вина, стоят, как группа прозрачных пилигримов. На этикетке той, которую он схватил первой, аккуратным почерком чёрными чернилами выведено: «02.17.1999 Прислал сын Доминик. Ужин с Тони и Джанет Тернер».
Озадаченный, но уже всё понявший, мистер Хинч хватает следующие две бутылки, и следующие, и следующие: на каждой этикетке педантично записан год, когда пришёл подарок на день рождения, и с кем именно была распита бутылка. Имена каких-то стариков – друзей матери, то повторялись, то совсем новые имена оказывались на этикетке. На последней бутылке миссис Хинч собутыльником называлось только одно имя: Чарльз Диккенс. Означало ли это, что незадолго до смерти она сошла с ума или совсем наоборот – что последний день рождения она отметила с наилучшим из возможных визави – с книгой?
Но анализировать он был не в состоянии. Отчаяние накрыло его и окликнуло – его собственным воплем, воем. Куда делось смородиновое спокойствие!
Эти пустые бутылки с именами неизвестных ему и скорее всего тоже преимущественно уже почивших гостей, и его собственное, семь раз торжественно, с нажимом и красиво выведенное имя с приставкой «сын» – «Сын-Доминик» как какой-то «Сан-Доминик», – словно сказочное заклинание, семь раз выкрикнутое из сладко улыбающегося зева буфета, отправило его, рыдающего и вопящего дородного денди средних лет, в совершенно забытое воспоминание.
Ему восемь, и буфет с русалками притягивает его как магнит. Уже два раза они это делали, и его брали, и он ждёт, когда будет третий раз. В ожидании Рождества для него теперь это главное приключение: как они все втроём «пропитывают» раз в несколько дней сидящий в темноте кекс «алкоголем»! Это очень весело – общее занятие, куда родители приняли и его. И вот наконец наступает следующий раз!
Сначала мама достает наружу кексик, развёртывает его из каких-то белых пелёнок и сама выливает большую кофейную глубокую ложку коньяка на его плоскую спинку. Это коричневый прямоугольник с бородавками цукатов, орехов и изюма. От запаха, если вдохнуть сбоку, можно запросто решить, что Рождество уже пришло.
Дальше очередь отца, а потом глубокую ложку дадут и ему, Доминику! Мать торжественно передает ложку мужу и выходит по какой-то надобности из кухни.
Но что видит Доминик! Отец в свою очередь вовсе не вылил ложку коньяка на цукаты и орехи внутри кекса, а быстро сунул в рот и проглотил!
Недоумение, гнев и любопытство последовательно – и очень быстро – сменяют друг друга в изумлённом сознании Доминика. Для ребёнка он очень сообразителен. Поэтому он делает то же самое: принимая наполненную отцом ложку, он мгновенно суёт её в рот, и адский пламень вместо сласти скатывается по горлу, и Доминик собирается зарыдать…
Сдвинутые брови отца, возникшая на пороге мама – и неожиданно для самого себя Доминик выдаёт матери совершённое преступление: от избытка следом за адским пламенем внезапно нахлынувшего на него счастья он бежит ей навстречу и со всего маху врезается в обтянутые узкой юбкой колени, чтобы обнять.
Отец был посрамлён, мистер Хинч-младший уложен спать, и впредь миссис Хинч занималась пропиткой рождественского кекса – и обмазкой белой глазурью! – только самостоятельно.
Но когда заплаканный, наказанный, отправленный спать – и протрезвевший после чистки зубов – Доминик подходит сказать отцу виноватое «спокойной ночи», тот незаметно подмигивает ему. И для совершенно не коммуницируещего с отцом ребёнка – для его сына это и есть настоящее рождественское чудо. Именно после этого совместного распития кофейной ложки коньяка отец и решает взять его с собой на заячью охоту. Нужно ли уточнять и можно ли было усомниться, что после этого заклинания и путешествия во времени, буфет вместе с пилигримами отправляется в Париж?
Ну а далее, с годами-то, окончательно освоившись и обжившись в интернете, мистер Хинч и вовсе перестал испытывать даже малейшее желание налаживать потенциально не переставшие быть возможными, но никак ему не нужные коммуникации. Всё это совершенно ни к чему. Неограниченная сетевая вселенная давала ему гораздо больше, чем могли бы предложить настоящие, весьма, не в обиду никому будет сказано, ограниченные люди. Вавилонская башня интернета, саморазрастающаяся вглубь, вширь и в высоту, способна порадовать своих пользователей многажды, о многажды больше.
