Утратив надежду, Жан-Люк изнемогал от самого себя. Презрение, отвращение, отторжение своей никчёмной личности выражалось в полубезумном существовании эти последние два месяца, прошедшие с провального визита к мистеру Хинчу. Благо, всё ещё длилось и медлило лето, и он мог ночевать то на улицах, то оказывался в каких-то сквотах, то в чьих-то постелях, не давая себе особенного труда даже пытаться вникать, каким скотом может с удовольствием стать самый приличный человек, если у него появится для этого уважительная причина.
Он почти вжился в роль глухонемого, так не хотелось вступать в разговоры со случайными соседями по скамейке на бульваре или матрасу в заброшенном здании.
Всё равно, если он не был пьян в стельку, ноги сами приносили его или к цветочному магазину, или к террасному дому: в квадрант, ареал обитания мистера Хинча. Ничто другое и никто другой не были интересны ничуть.
Сколько раз, незамеченный – что было нетрудно, он оставался в закрытом на ночь парке и жадно смотрел на горящие окна, представляя, как прекрасно они могли бы жить вместе – и дружить!
Он смотрел на домик и садик с газоном не больше игрового поля бильярдного стола так же зачарованно, как четырнадцать лет назад смотрела на макет мезонина поверх готического буфета его мать. И вот: он тоже видит, как мечутся тени за прозрачными занавесками, как здесь выключается, а здесь – включается свет, как оттуда доносится музыка, всегда какая-нибудь минорная классика, делающая его мечту уже окончательно недостижимой, обречённой.
В какой-то момент вечера в садик выходил и сам хозяин, полить растения или накрыть на ночь стеклянным колпаком какого-нибудь мерзляка, или просто посидеть в розвальнях укрытого пледами садового кресла. И тогда сердце Жан-Люка грохотало с таким боем и такими переливами, как немой кенар или соловей, какой запеть был не способен, но мог ритмично биться изнутри о свою грудную клетку.
Он и сам не знал, чего выхаживает и высиживает. Чего снова ждёт?
Уже и сентябрь проваландался по Парижу, уже заканчивался октябрь, давно после лета вернулась в город и вошла в свою обычную, будничную колею каждодневная жизнь, совсем скоро зарядят дожди, станет холодно, скамейки под утро будут покрываться изморозью.
Пора было возвращаться домой.
Чего Жан-Люк допустить не мог.
Не каждый способен смириться с разбитыми надеждами и найти в себе силы освоиться в иной жизни, в той, о которой совсем даже не мечтал и в которой себя никогда не видел. Так слабые избалованные девушки на произнесённое вслух прямолинейное «я не люблю тебя» отказываются верить услышанному. Принимаются убеждать и себя, и нелюбящего, что это просто какая-то ошибка! Недоразумение. Усталость. Какой у нас был трудный год. Ужас. Особенно у тебя. Нам просто надо отдохнуть: например, а поехали на Бали! Любовник или муж уже не её любовник и не её муж, а она всё заламывает руки, совершает нелепые действия, всё надоедает со своими сообщениями «нам надо поговорить», хотя уже давно не надо.
Жан-Люк выходил из себя, презирая эту внутреннюю истеричку с заломленными руками. И всё равно, если напивался в новой компании не до полной отключки, ночью снова обнаруживал себя известно где.
На что он надеялся? Чего выжидал?.. Он не знал. Чуда.
Однажды произойдёт что-то, ему будет дан какой-то знак, и он сможет, всё же сможет сообщить мистеру Хинчу, что прямо в тот день, представляете, когда мы с мамой были у вас, четырнадцать лет назад, ночью того же дня её убили.
Сможет сообщить ему, что она погибла так страшно, что ему её уже больше никогда не показали.
Сможет объяснить, что тот день: с его букетом, мезонином, с горгульями и ангелами на буфете, с цветами в разомкнутых графитовых стенах и потолке «La Fleur Mystique» – именно тот день, так уж вышло, остался последним, самым прекрасным и единственно счастливым днём собственно детства. В котором каждая минута с пробуждения – будила мама – и до сна, когда его, полусонного, она же поддерживала под обмякающую спинку на лестнице по пути в детскую, – весь этот день и стал образцом недостижимой для него красоты.
И что на память у него остался всегда перед глазами этот же последний день с ней. И Кролик – как воспоминание о мистере Хинче.
Осталась мечта-буксир.
Для Жан-Люка, который был с матерью не разлей вода, исчезновение Зоэ стало исчезновением его самого: такого, каким он был прежде, и того, каким мог бы вырасти, если бы её не изъяли из его жизни раз и навсегда, без предупреждения, без последних слов и объятий, без совместных слёз, без прощальной записки.
Всё это он и мечтал вырыдать мистеру Хинчу! Ведь даже будь тот вполовину не так прекрасен, как есть, он всё равно уже на веки вечные остался в сознании Жан-Люка главной частью того волшебного последнего полного дня, когда он чувствовал себя целым, просто счастливым мальчиком восьми лет с мамой.
