Чертыхаясь, Виски на ногах, подламывавшихся от непредсказуемой разницы высоты буквально каждой ступеньки узенькой лестницы, явно сделанной рыбаком собственноручно из горбатых камней, какие уж бог послал, спускался вниз, одной рукой удерживая коробку с провизией, а другую настойчиво предлагая для опоры спутнице, которая тоже едва не падала, но от смеха, слушая проклятия и наблюдая своего самодовольного спутника неуверенным и оступающимся. У неё была сумка через грудь и поклажа в виде пакета с бутылками вина и воды, и каждый раз, когда она заходилась от смеха, они тоже звенели.
Клубы дикой ежевики с двух сторон цеплялись дравшими в кровь колючками не только за ткани одежды, но и за руки и ноги, что приводило Виски в ещё большую ярость.
Однако наградой их первому и потому особенно экстремальному спуску стал внезапно открывшийся вид: они стояли в шаге от дома, перед вымощенной камнями площадкой для двух лежащих тут же лодок, за площадкой в море уходил выгоревший на солнце серый деревянный пирс, и в обе стороны, как широко раскинутые для объятий руки, маленькую пологую бухту обнимали крутые высокие скалы.
Они стояли и не могли сразу сообразить: в дом – налево, в воду – прямо, или на узенькую улыбку песчаного пляжа – справа – бежать? Засмеявшись, скинули обувь и босиком по горячим камням мощения прошествовали в дом.
Вверх, в городок, они старались подниматься не каждый день – уж больно лень было пробираться сквозь заросли истерической ежевики и так высоко. Только когда кончались запасы еды и вина – или когда Виски вдруг решал, что ему пора проверить электронную почту в единственном интернет-кафе, находившемся там же, на почте. Они отправлялись ближе к вечеру, так, чтобы застать и две лавки ещё открытыми, и потом поужинать в единственном заведении, посидеть за столиками с такими же приезжими, кто в великолепной праздности и мокрых от морской воды шортах проводил здесь своё лето.
Когда Виски прошёл на почту к компьютеру в первый раз, Ребекка принесла ему ледяной пастис.
– Да тебе цены нет, девочка, – сказал он, с наслаждением заливая в раскаленную после проклятой лестницы пасть мятную анисовую прохладу.
– Ты даже не знаешь, до какой степени, – сказала она, выходя.
Виски оглянулся: под двумя разлапистыми, очень старыми платанами с кулаками наростов в местах варварской обрезки ветвей и натянутыми между ними гирляндами с жёлтыми лампочками сидела со своими кружками и стаканами куча самых разных мужиков, и все они, конечно, кто исподтишка, а кто и в открытую, пялились на его женщину. Она сидела за столиком, запотевший бокал холодного белого вина перед ней, и играла в гляделки с флегматичным бернским зенненхундом, изнывающим от жары в ногах хозяйки за соседним столиком. Сама она своей худобой, узким лицом с гладко зачесанными мокрыми после купания волосами походила на какого-то горностая с древней картины, надо будет найти.
Он присоединился к ней, когда подали еду, и громко спросил:
– Любишь водные лыжи?
– Не знаю, не пробовала.
– Тебе понравится! Завтра попробуешь.
Она улыбнулась, подняв одну бровь, и сказала:
– Приятного аппетита, мой дорогой.
Слышали?
Вот так-то.
Все остальное время они занимались любовью или разговаривали.
– Тебя что, правда все только Ребеккой зовут?
– Правда.
– Всегда? Всю жизнь? И маленькую полным именем звали?
– Да, полным именем.
– Как торжественно. Не «Бекки»?
– Ребекка.
– И Ривочкой, скажешь, не звали?
– Отстань.
– И «Бек»?
– Нет!
– И «Рика» нет?
– Отстань.
– Ладно. Тогда я отныне буду звать тебя… БЕКС!
– Беке?
– Да, Беке.
– Это как Порги и Бесс?
– Ну ты ещё скажи, как Бонни и Клайд. Нет, конечно. Это как виски и секс… Чёрт, оговорился – то есть Беке, конечно!
Она улыбнулась, покуривая и поглядывая на него через голое плечо.
– Ну не зна-а-аю… Посмотрим, может, и не приживётся.
Но имя прижилось.
Когда люди влюбляются друг в друга, они не могут наговориться. Абсолютные глупости, раздражающие или вовсе неприемлемые в исполнении любого другого персонажа, в устах счастливо обретённого нового возлюбленного представляются милыми, остроумными, едва ли не гениально проницательными. Неизвестно же, из чего на самом деле состоит сексуальная энергия, достаточная, чтобы завести роман: сколько в ней внесексуального, до-, над– и помимо-сексуального, а сколько чисто физического желания?
Однажды в особенно жаркий день, когда о еде даже думать было невозможно и они провалялись целый день сначала в постели, потом на мокром от их тел после купания деревянном пирсе, потом возились в волнах на берегу, – и лишь открыв вечернюю бутылку вина и добавив льда из пустого холодильника, опомнились, что из еды вообще ничего не осталось, а подниматься в деревню теперь бессмысленно, совсем уже поздно: и лавочки, и кухня ресторана уже закрыты. Когда Виски – впрочем, почти сразу – стал причитать, что сейчас в ночной темноте пойдёт собирать дикую ежевику на скалы, не умирать же от голода, Беке иронично посмотрела на него и велела растопить печку:
– Небольшой компактный огонёк.
