– А вот и нет, – сказал один из регулярников, – хотя такой его вид и его рассказы про видение и правда преисполнили нас всех великой набожностью.
– И с каких это пор она гонит человека вон из таверны? – спросил ее хозяин.
– Поистине не она, – сказал еще кто-то, – но таверны делают из людей бедняков.
– А! – с торжеством сказал хозяин таверны, потрясая вертелом. – Вы вспомнили про грех, потому что ВСЕ ДО ЕДИНОГО ДОЛЖНЫ МНЕ ДЕНЬГИ! – закричал он во весь голос.
– Поистине нет, – сказал из толпы «поистинник», – но те немногие деньги, которые у нас были, ушли на подаяния.
– Небеса, да и только! – сказал хозяин таверны, все больше разъяряясь. – Из-за малого подаяния вы уже не можете заплатить за выпивку?
– А разве мы были бы должны тебе деньги, – сказал Эльвио, – если бы не были бедны? – Регулярники дружным хором согласились с ним. – А ты никак, – продолжал Эльвио, – решил сделать нас еще беднее, таская этот вертел?
– Этот вертел, – сказал хозяин таверны, – служит для самозащиты. Ведь если бы мои мольбы действительно вас обозлили, вы могли бы мне руки-ноги повыдергивать.
– Мольбы там или не мольбы, – сказал Эльвио, – уйти мы должны, потому что деньги за выпивку мы потратили на подаяния.
Тут вмешался Сервантес и сказал, что он нашел решение, которое обсудил с Рыцарем Стола.
– А потому это блюдо с подаяниями, которые вы все без всяких условий пожертвовали Рыцарю Стола, перейдет к нашему другу, хозяину таверны, – сказал Сервантес. – Он затем потратит их на обеспечение кровом, едой и питьем всех странников, которые посетят наше святилище.
– А эти пилигримы и странники включают и нас? – спросил Эльвио.
– Вы сливки из сливок, – сказал Сервантес. – Досточтимый хозяин таверны при святилище Рыцаря Стола, прими дары сих пилигримов.
И он протянул хозяину таверны блюдо с подаяниями.
– Охотно, – сказал хозяин таверны. – И, кстати, у меня припасено много еды и напитков, которые можно подать сию же минуту, а эти подаяния более чем оплатят их.
Вот так таверна стала святилищем Рыцаря Стола, и хозяин таверны собирал на блюдо у самого входа подаяния для своих клиентов. И всем было известно, что дела у хозяина таверны идут преотлично и что много пилигримов приходят посмотреть на Рыцаря Стола и поговорить с ним про его видение архангела Михаила.
Герцогиня в конце концов все-таки прочла стихи, которые ей оставил Онгора. Томик был тоненький, и читала она недолго. Привкус легкости в них против воли привел ей на память по контрасту любовь ее мужа к эпическим и военным поэмам, многие из которых он знал наизусть. Он даже декламировал ей непристойные лагерные песни своих солдат, не щадя ее утонченности, следя, как она вздрагивает от неприличных слов и выражений. Он пел и декламировал их так, чтобы она могла без труда понять их смысл. Почему, спросила она как-то, они так омерзительно грязны? «Если бы тебе пришлось маршировать всю ночь под дождем и на пустой желудок, – ответил он ей, – ты скоро начала бы находить облегчение, понося в песне волосатые задницы своих врагов». Но частица тревоги в ней осталась. Эффективность непристойных стихов как выход для чувств – да, бесспорно. Для мужчин, да. Их более грубые чувства и эмоции требуют обуздания. Пороховая бочка, да, бесспорно. Ее пугала злобность, а не грубость. Некоторые изобретательные описания даже смешили ее. Но их эстетичность? Использование слов для атаки? Так уж ли это необходимо? Муж заметил ее тревогу. «Ты храбра, – сказал он тогда, – и потому мне нравится испытывать тебя беспощадными жестокостями моей профессии».
«Да, – сказала она тогда, – но каким образом можешь ты говорить этими словами со своими солдатами и разделять с ними их чувства, если их вообще можно назвать чувствами, и при этом не свести себя на уровень животного?»
«Я обитаю в двух мирах, – сказал он, – и потому наша любовь обретает особую пикантность. Я приношу рассказы о моих приключениях, о пережитом мною, и всякий раз будто снова завоевываю тебя».
«Но ты не ответил на мой вопрос», – сказала она решительно.
«Я собирался продолжить, – сказал он, – рассказывая обо всем этом здесь, с тобой, в этом чудесном доме, когда меня слушает, свидетель Небо, воплощение красоты, словно рассказываешь о приключениях другого человека. – Он помолчал. – По окончании кампании мои солдаты возвращаются к условиям не менее тяжелым. Они не любят своих жен, а те не любят их. Они не любят своей профессии. Они бедны. И все же порой, копая ров для своих убитых товарищей, они разражаются песней такого непристойного юмора (а я избавил тебя от наиболее откровенных), что я не променял бы их песню на обед с императором».
И теперь я забрела в это прошлое, подумала она, а томик Онгоры лежал в небрежении у нее на коленях. Ей вспомнились некоторые фразы. Прекрасные, изящные, умело построенные, уместные и… Отдельные стихотворения он посвятил ей, остальная часть томика принадлежала императору. Так почему же, подумала она, я вспоминаю вульгарные куплеты, которые напевал мой муж? Потому что я предпочитаю их?
