– Вы подразумеваете Сервантеса? – сказал он. – Я бы поостерегся. Его эпизоды очень популярны. Если вы надеетесь вызвать смех по его адресу, лучше отпускайте свои шпильки у себя дома.
– Популярны у кого? – сказал Онгора. – У невежд, студентов, пьяниц и всякого сброда. Многие даже не могут купить его бредовые сказочки.
– Не только, – ровным голосом сказал Роблс. – Даже императору известна его популярность. Признание, от которого вы не можете отмахнуться.
Онгора сердито покраснел.
– Мимолетная мода и ничего больше. Новейшая прическа всего лишь, и это понятно всем, как высокого рождения, так и низкого.
– Мне будет любопытно посмотреть, чем это обернется, – сказал Роблс. – Если сатира неплоха, она даже может добавить Сервантесу популярности.
Онгора улыбнулся:
– Сомневаюсь, что результат будет таким. – Повернувшись, он вышел из печатни.
Роблс теперь задумался над тем, на какой вред нацелена сатира. Кто ее написал? Он посмотрел рукопись, иногда улыбаясь. Ну да, тут были насмешки. Но вред? Скорее уж она раздует огонь популярности Сервантеса. Затем он взял открытое письмо, которое, по словам Онгоры, написал он.
А, да, тут яда хватало. Вот фраза, извещающая читающих, что Сервантес – рогоносец. Другая фраза высмеивает искалеченную руку Сервантеса. То есть, если предисловие соединить с сатирой, нападки становятся чудовищными, немилосердными. Да, сатира заденет Сервантеса не больнее ферулы учителя, но вступительное письмо Онгоры окажется подлинным бичеванием.
Так должен ли он его печатать?
Выбора у него не было. Он уже взял плату. И он давным-давно решил, что стоит ему начать формировать мнения о высоких идеалах и чаяниях авторов, которые приходят к нему, а также об их сочинениях, как ему вскоре придется закрыть печатню. А если вырвать у человека язык, он набросится на тебя со шпагой. Если не дать повода привлечь тебя к суду за напечатание крамолы или счесть тебя колдуном за напечатание лунных заклятий на трех-рогих жабах либо богохульником за напечатание опровержения догматов Церкви, то всякий помешанный может оплатить ему печатание любого бреда. Если зарабатывать на жизнь ему приходится, давая ход чужим мнениям, да будет так.
Но, конечно, для Сервантеса это будет катастрофой, он же возлагает такие надежды на эти эпизоды. Если сатира найдет успех, ее анонимный автор станет знаменитостью через неделю. Таверны будут содрогаться от насмешек и злорадного хохота, театральные шуты будут зачитывать сочнейшие инвективы в предостережение зрителям, а в гостиных сплетники будут пускать слюни над подробностями. Онгора, бесспорно, затеял ловкую интригу, которая с легкостью может превратить Сервантеса в жалкую никчемность.
Мне следует предупредить его, думал Роблс. Хотя бы у него будет время подготовить защиту. Но и это опять-таки шло вразрез с его принципами. Если он начнет становиться на ту или иную сторону в войне памфлетов, бушующей в новой столице, тогда его ремесло превратится в пособничество. Следовательно, он должен напечатать эти оскорбления своему другу. Это будет приватной бурей, а не публичной ссорой, которую, видимо, намеревается устроить Онгора.
Но почему, дивился Роблс, этот молодой человек брызжет таким ядом в Сервантеса? Почему он не может удовлетвориться своими перед ним преимуществами? Ни к чему хорошему это привести не может. Он подумал о Сервантесе. Судьбы выбрали этого долговязого невоспетого военного героя, чтобы на нем отрабатывать всяческие свои удары. Его неколебимый юмор – вот, наверное, причина, почему он осаждаем столькими бедами. Роблс занялся рукописями. Теперь они стали рабочим материалом. Он взял листы и начал их раскладывать.
Час спустя он сделал открытие. Порылся в коробке с расписками и заказами. Не потребовалось много времени, чтобы найти запись изящным почерком. Всем известный герб. Он изучил запись и взял лист сатиры – тот же почерк. Он знал, что все получившие образование руки пишут схоже. Однако почерк сатиры был особенно изящным. И теперь он знал анонимного ее автора. И прикинул, почему Онгора не озаботился лучше оградить его анонимность. Может быть, у Онгоры не было времени откладывать, подумал Роблс. А может быть, его исходная гнусность уже не могла оставаться долее скрытой. Это она не соглашалась выжидать.
