– Как ты можешь защищать того, кто так глубоко нас ранил? – сказала донья Каталина вне себя. – Или ты дурак? О твоей жене и о тебе самом насочиняли наихудшие клевету и ложь, а ты превращаешь это в предмет для спора? Почему ты уже не ушел из дома, избавя нас от муки этих препирательств, и не принудил подлого печатника, которого так бесстыдно защищаешь, раскаяться в своих действиях и уплатить за нанесенный тебе ущерб как положено? Почему ты не ушел, – вне себя от бешенства она указала на дверь, – и не придушил этого Роблса, чтобы он принес извинения, не заставил его кровью заплатить за его трусливые поступки?
– Потому, что он не враг, – сказал Сервантес. В кухне воцарилась тишина. – Если бы он действовал по злобе, а я знаю, что это не так, и если бы он был автором, а я знаю, что это не он, и если бы он верил в эту клевету и наветы, а я знаю, что он им не верит, вот тогда бы моей обязанностью было, как ты уже сказала, покарать его и потребовать возмещения. Но он ни в чем из этого не повинен…
– Ты защищаешь того, кто виновен, – перебила донья Каталина.
– Меня огорчает, что тот, кого я считал другом… – сказал Сервантес.
– Тебе безразличны чувства твоей семьи, – сказала донья Каталина.
– Но я должен узнать, кто стоит за этим, – сказал Сервантес, – а не просто обвинить Роблса.
– Я все еще пребываю в темноте, – сказал Педро.
– Поблагодари свою счастливую звезду, что я тебя не пристукнула, не то бы у тебя в глазах потемнело еще и не так, – сказала Исабель.
– Как вам просто находить врагов, – сказал Сервантес. – Или вы хотите, чтобы я объявил войну городу, всем его жителям, и даже не задумались, какой дополнительный вред это принесет нам сверх уже причиненного?
– Если бы хоть что-то произошло до конца утра, – саркастически сказала Констанца, – это было бы неплохо.
– Кто-нибудь скажет мне, что все-таки случилось! – возопил Педро.
Наступила свирепая пауза.
– Кто-кто, а ты-то должен знать, что случилось, – возопила Исабель в ответ, – потому что отчасти это и твоих рук дело!
Несколько минут спустя Сервантес и ошеломленный Педро под звуки кипящих споров в доме вышли со двора и отправились к печатне.
– Анонимная сатира, – объяснил Сервантес, – и сама она не более, чем забавна. Если бы я на нее обиделся, то был бы глупцом.
– Так почему же твои домашние вооружились и готовы воевать? – спросил Педро.
– Наш друг Роблс, – сказал Сервантес с некоторой болью, – получил заказ напечатать сатиру и открытое письмо якобы в качестве предисловия. Вот в этом-то предисловии и вся суть. – Сервантес помолчал. – Автор утверждает, что наставил мне рога с доньей Каталиной. Он высмеивает мою искалеченную руку, ставит под сомнение мою репутацию и отводит целый абзац под гнусные поношения в адрес моих претензий называться писателем. – Он пожал плечами. – Еще немного, и такая ненависть сама превратилась бы в предмет насмешек. Но сатира написана хорошо. А предисловие пронизано пошлыми издевательствами во вкусе многих и многих. Как тебе известно, в этих кругах во мне видят выскочку. – Он достал экземпляр сатиры и протянул его Педро. – Так что побеседуем с Роблсом, – он коротко улыбнулся, – пока до него не добралась Исабель.
Роблс, едва завидев своих друзей, понял, что они намерены потребовать объяснений. Отослал подручного и заложил дверь на засов. Сервантес с Педро прошли за ним в заднюю комнату.
– Такой погожий день для честных дел и открытости между ближними, – сказал Педро саркастически.
Роблс поднял брови.
– И в этом ты будешь нашим наставником? – сказал он.
– День достаточно непогожий, – сказал Сервантес Педро и повернулся к Роблсу. – Между друзьями иногда необходимы объяснения. Мы не настолько умны, чтобы прозревать все чужие намерения, и не настолько совершенны сами, чтобы не испытывать подозрений.
– Ты говоришь про сатиру, – сказал Роблс. – Ты хочешь, чтобы я оправдывался, что напечатал ее. И больше всего ты хочешь, чтобы я исправил вред, который она причинила.
– Маг и волшебник! – сказал Педро. – А предсказать, как выпадут кости, ты способен?
– Помочь тебе я не могу, – сказал Роблс.
– В таком случае, – сказал Педро, дав полную волю сарказмам, – нам остается стоять в сторонке и смотреть, как на тебя накинется банда женщин, спалит твою печатню и все твое имущество, продаст твою жену в рабство, а затем растянет твои кишки от одного конца площади до другого, – он радостно закивал, – а я буду продавать билеты.
– Педро, – сказал Сервантес, – это не способ. – Он снова повернулся к Роблсу: – Разреши, я тебя кое о чем расспрошу, и, может быть, мы найдем общую основу.
– Я не против, – сказал Роблс.
– Не подумал ли ты, – сказал Сервантес, – что напечатание этой сатиры в какой-то мере причинит вред тем, кого она высмеивает?
– Я печатаю книги, – сказал Роблс, – а не читаю их.
– Но этот памфлет, – сказал Педро, – который ты столь тщательно не прочел, содержит самые скверные суждения о твоих друзьях и ближних.
– К счастью, – сказал Роблс, – на мои суждения о моих друзьях и ближних этот памфлет нисколько не повлиял. Суждения эти у меня сложились давно и без всякого чтения.
