Роблс снова в растерянности умолк. И снова герцогиня ничего не сказала. Он продолжал:
Роблс сложил письмо и вернул его герцогине, чувствуя, что его день вышел далеко за обычные границы и осознавая, что неколебимость его деловой этики, возможно, породила сложности куда более коварные, чем можно было вообразить.
– В письме упоминается предисловие, о котором я ничего не знаю, – сказала герцогиня. – Будьте добры показать его мне.
Роблс растерялся и посмотрел на нее с недоумением.
– Вы его не видели?
– Я его не видела, – сказала она твердо. Что было правдой. Сплетники в Академии вполголоса прикидывали, что сатиру написала она, а следовательно, и предисловие. Она игнорировала сплетни.
– Но его мне принес… – Он умолк, и одновременно она подняла руку: имя не должно было упоминаться. – Мне дали понять, что вы одобрили опубликование сатиры.
– Я сожалела каждую минуту с тех пор, как она была закончена, – сказала она.
Роблс принялся искать на полках.
– Должен предупредить вас, ваша светлость, что предисловие написано не в том духе, как ваша сатира. – Он нашел памфлет и принес его ей. – Не очень приятное чтение. Сервантес благороден душой и простил бы или забыл эти оскорбления, но они унизили его семью…
Она ничего не сказала, взяла памфлет и начала читать. Ее сосредоточенность не оставляла сомнений, и Роблс отошел к столу, чтобы приняться за сведение счетов – занятие благопристойно уместное.
Несколько минут спустя она его окликнула. Лицо у нее было белым, и ему почудилось, что она исполнилась стали. Жесткость, догадался он, была властью над собой. Такие безжалостные глаза, подумал он.
– Уничтожьте этот и все, какие у вас остались. Я возмещу ваши убытки, – сказала она.
Он поклонился в знак согласия.
Она надевала перчатки.
