– Я обсужу это с тем, кто принес его вам. – На миг ее глаза вспыхнули. – Я напишу Сервантесу и объясню ему… – Тяжесть на сердце заставила отступить остальные слова. Роблс увидел, как вдруг она выцвела. Что она объяснит Сервантесу, растерянно подумала она. Что ошпаренная кошка раздирает когтями лицо, которое ближе всего? Она натянула вторую перчатку и коротко кивнула Роблсу. – Мой поклон вашей супруге. – Она повернулась к двери, затем сказала: – Теперь это значения не имеет, но предположительно, печатая эту сатиру, вы открываете худшее в нас? Мне не хотелось бы думать, что вы или кто-либо другой составили мнение обо мне, предположив, будто я согласилась с содержанием этого предисловия. – Она помолчала. – Но, наверное, вы не можете позволить себе подобные принципы при вашей профессии. – В задумчивости она наклонила свою красивую голову. – Однако, не становясь ни на чью сторону, можно ли чего-то достигнуть? – Она коротенько ему улыбнулась. – Извините, у меня привычка все реконструировать. Прошу, не забудьте мои инструкции. – Она кивнула и вышла из печатни.
В карете герцогиня испытала безмолвный приступ горя, такой теперь привычный, хотя и усугубленный глубоким стыдом. Будто она взяла свое сердце и швырнула его в грязь. Что она наделала? И какую боль причинила, подстегиваемая мелочным предположением и искусными кознями Онгоры? Она сама понудила себя на подобную жестокость? Ее страдания, ее утрата не должны пробудить в ней звериность, заставить предать благородство. А, да, вот оно, неумолимое противоречие. Страдать так благородно и тем не менее стать орудием пытки для кого-то другого? Почему ее могли использовать? Из-за ее горькой ожесточенности. Дениа докопался до нее с такой легкостью, будто перевернул камешек. А Онгора? Несомненно, он тоже обнаружил в ней это, подумала она свирепо. А затем сыграл на ее склонностях с помощью красивого набора фальшивых эстетических идеалов. Защита Золотого Века империи, ха! Вздор и ничего больше. Его хитрости хватит на дюжину змей. И как же ею проманипулировали! Прослышал ли он о позорной встрече с Сервантесом? И если да, как он себя облизывает, ублаготворенный успехом своих планов. А ее унижение? Да, мысль запоздала, но с оттенком истинности. Это входило в его замысел, поняла она: если она проникнет в его интригу, то неизбежно обнаружит и собственное унижение.
И вот тут в карете она сломалась и разрыдалась.
Роблс также остался в раздвоенности. Что-то в словах герцогини ощутимо сопоставило его деловые принципы и боль, причиненную его друзьям.
Обаяние Онгоры было личиной звериности его натуры, и порой, к его тайному удовольствию, он менял эти маски, точно лица Януса. Но звериность завладела его красивыми чертами, когда на следующее утро он получил письмо от герцогини. Оно было кратким, вежливым и даже указывало на некоторое уважение к его положению и талантам. Но оно было казнью. Обнаружив его манипуляции и бесчестность с предисловием, она убирала его из Академии и закрывала доступ в свое общество. Тон был поразителен простотой и прямолинейностью. Не было и намека на возможность объяснения или прощения. Он был изгнан.
Онгора проклял себя за то, что не проводил недавнее время вокруг нее чаще. Он мог бы помешать ей обнаружить слишком много; мог бы стать настолько дорогим ее сердцу, что простого выговора за эту последнюю стратагему оказалось бы достаточно. Но им уже овладевал тик ненависти, жаркая кровь в узкой жилке застучала у него в виске, и он оскалил зубы при мысли, что, позволь она ему поиметь ее, так до подобного не дошло бы. В конце-то концов, она же не девственница! Так какую такую драгоценность она оберегает? Значит, она сама виновата, что ею так манипулировали и так ее унизили. Раз она ему отказала, так пусть страдает.
Но суть теперь заключалась не в этом. Для нее изгнать его было просто высокопарным жестом. Но его обрекало на гибель. Разве что он будет преследовать свои честолюбивые цели с еще большей настойчивостью, расширит их. Если она заключит дружбу с Сервантесом, тогда пусть разделит и его падение. Изгнав, думал он, она тем самым освободит меня от своей пресмыкающейся оравы бесцветных версификаторов и от невыносимых обязанностей льстить и благодарить, которые приходится выполнять, имея дело с аристократами. Нет, лучше всего продолжать и превратить ее отказ ему в преимущество, во что-то, о чем она в один прекрасный день горько пожалеет.
Его план был прост. Он купит все сервантовские эпизоды, перекроит их, закажет печатнику в Мадриде издать их одним томом. Включено будет и его предисловие, причем он его перефразирует так, что весь том будет представлен сатирой на Сервантеса. Вне всяких сомнений, книга будет иметь большой успех, и по сравнению с ней историйки о Дон Кихоте покажутся пустым бумагомаранием. В его голове роились и другие планы. Для мести есть много путей. Дни длинны. И времени хватит для них для всех.
