Тяжело было Мадленке уходить. Поплакала она, расставаясь с родными местами, жаль ей было отца с матерью, которым она даже не могла сообщить, куда идет… И именно тогда ее нашел Володя, начал уговаривать вот так же, как сейчас, заботливо, даже со страхом… А потом, когда узнал, о чем она плачет, выругал ее, стал отсылать домой, говорил, что она плакса… И лицо у него тогда было строгое, брови нахмурены, и суровые слова его отозвались в ее сердце больнее, чем расставание с родными местами… Казались они такими несправедливыми…
— Товарищ капитан, разрешите доложить, — слышит Мадленка знакомые слова, которые произносит незнакомый голос, и изо всех сил она старается понять, о чем докладывают, но до нее долетают только отдельные слова:
— …Автомашины в быстрицкий госпиталь… ушли… врач… тяжелые случаи… — Ей страшно хочется спать, но сквозь дремоту она слышит Володин голос: — Партизанка Палтусова…
И снова Мадленка в каком-то полусознании. Какие-то слова долетают до нее, но гораздо лучше она вспоминает, как эти же слова сказал ей Володя неделю назад. Тогда они были уже на Поломке и шли вместе с похорон трех товарищей, которые умерли в их маленьком госпитале. Среди них был и один из Шляйбы, Мартин Дюрик, восемнадцатилетний овчар, последний из шести сыновей вдового полуслепого бедняка: Мартин ушел к партизанам, не попрощавшись с отцом, только соседке поручил приглядывать за стариком. У Мартина был прострелен живот, умирал он тяжело, Мадленка не отходила от него до самого конца.
За те два месяца, что были с партизанами, она привыкла ко всему. Но когда похоронили Мартина и над крестами Поломчанского кладбища прогремел прощальный салют, Мадленку охватила страшная тоска. О Мартине, о его отце, о своих родителях, о тех многих, что каждый день отдают свои молодые жизни…
Володя тогда положил ей руку на плечо и не то в шутку, не то всерьез спросил:
— Партизанка Палтусова… И обо мне так… плакать будешь?
Она испуганно взглянула на него: ей и в голову не приходило, что смелый, неунывающий Володя может…
— Володька! — закричала она так же, как и тогда. — Володенька… — зашептала и почувствовала, что кто-то гладит ее по лицу. И снова ей хочется спать. И тут ей кажется, что кто-то поднимает ее, несет, покачивает…
Ей хорошо, ой как хорошо! И кажется ей, что ока снова маленькая, Мадленка-малинка, так зовут ее за красные щечки, кажется, будто мать взяла ее с собой на огород… Видит она, как мать склонилась над капустными грядами. Мадленка лежит в платке, висящем между трех шестов наподобие зыбки, а старшая сестра Илонка ее качает. Мадленка глядит наверх, высоко-высоко, где маленькое белое облачко плывет по темно-голубому небу… Улыбается.
Вдруг сестра перестает ее качать… Мадленка больше не лежит в зыбке, и матери не видно… Видит она только темно-голубое небо и белое облачко… Но это не облачко… это самолет, немецкий самолет… и он летит на зыбку, в которой лежит Илонин Владко!..
Мадленка слышит страшный шум моторов… свист бомб… всеуничтожающие бомбы… Это все уже когда-то было… В полдень, когда Володя извлек из груди Дюро две пули, она вышла подышать свежим воздухом… Да, это тот самолет, что заметил дым их лагеря над Поломкой…
Самолет летит, приближается… Но теперь Мадленка не боится, что он упадет прямо на нее, что пропеллером отсечет ей голову… Нет, нет, самолет летит прямо на колыбель маленького Владко… Еще ниже…
Мадленка отгоняет самолет, как осу, потом видит, что в руке у нее граната… она бросает ее и страшным, нечеловеческим голосом кричит:
— Нет!!!
Мадленка чувствует боль, острую боль в голове и в ногах. Она медленно открывает глаза.
Сумерки. Мадленка лежит на носилках, она понимает, что носилки везут на грузовике.
Она поднимает веки, которые кажутся оловянными, и смотрит вверх.
Небосвод вечерний, чистый, осенний. Навстречу грузовику бегут деревья — дубы и ольхи с поредевшей желтеющей листвой, и потемневшие ели, и сосны с грозно нахохлившимися иглами.
Вот на повороте автомобиль сбавляет скорость, и Мадленка долго смотрит на телеграфный столб, расщепленный надвое у самой вершины. Разорванные провода падают на землю, и неизвестно почему этот столб напоминает Мадленке невесту из Шляйбы, которой расплели девичью косу и ведут, заплаканную, грустящую о свободе, надевать чепец…
Грузовик останавливается, раздается стук лопат и скрип кирки о камень. Усталые мужские и женские голоса. Мадленка слышит: с автомобиля спрашивают, кто разбил дорогу, и голоса снизу наперебой отвечают:
— Утром немцы… с утра работаем… к обеду мы бы кончили, да американцы прилетели… У Добрички из Межброда кровь пошла горлом и ушами, наверное, уж богу душу отдала…
Автомобиль снова трогается, и Мадленка закрывает глаза. В голове шумит, кажется, что она куда-то падает…
Кто-то касается ее руки, ищет пульс — едва-едва, будто через силу, бьется жилка; вот уже что-то касается ее лица…
— Мадленка! — это слово она чувствует совсем близко.
— Володька… ты здесь? — Она угадывает его голос. Пьет что-то, спрашивает: — Что ты здесь делаешь?