— Мы эвакуируем раненых. В Быстрицу… А с тобой… — он не произносит вслух, что с ней плохо. — Я хотел бы быть рядом с тобой…
— Что со мной? — спрашивает Мадленка, и растущая боль в голове и в ногах застилает слезами ее глаза. — Что у меня с головой… И с ногами?.. Больно… — И она плачет от боли, от бессилия.
— Ноги будут целы, — говорит доктор Жолновский скорее для себя. — Еще вместе повоюем…
— Жить буду? — спрашивает Мадленка устало, закрывает глаза и снова начинает куда-то падать так быстро, что не слышит его ответа.
Володя нагибается к шоферской кабине, стучит в нее и кричит:
— Быстрее!.. Гони вовсю!!!
— Доченька моя, да ты ли это?
Красноватый свет фонаря приближается к Мадленкиному лицу, окрашивает белую повязку на голове в розовый цвет и падает на две пары залепленных грязью солдатских сапог возле носилок.
Палтуска, испуганная, гладит бледные щеки дочери, желая удостовериться, что это в самом деле Мадленка, ее дочка, которую она за последний месяц столько раз оплакивала.
— Пришла… живая… и в такое пекло!
С дороги по ту сторону ручья долетает на крыльцо Палтусов беспрерывный шум автомашин, ржание коней, грохот повозок и гул раздраженных голосов, прерываемый трескотней мотоциклов и жалобным детским плачем. Все это заглушает и журчание Рудной, и шорох частого, настойчивого дождя…
Конец октября.
Партизаны и солдаты, решившиеся на дальнейшие бои, устремляются потоками в темные широкие объятия горных лесов. В эти потоки вливаются десятки и сотни штатских, оставивших Ловинобаню, Мартин, Зволен и Быстрицу, и ищут в липовских лесах убежища и спасения.
Утром начали эвакуировать быстрицкий госпиталь. Автомашин не хватало, и больные, которые могли ходить, шли пешком. Мадленку автомобиль взял только вечером. Она просилась домой, на Шляйбу…
— Мадленка, моя Мадленка, — голос Палтуски дрожит, — что же это будет?
Мадленка вытягивает из-под намокшего одеяла руку и уверенным, сильным движением притягивает голову матери к груди.
— Не бойтесь, мама, все будет хорошо… — говорит она тихо и гладит руку матери.
Солдаты стоят хмурые, на их плечах чернеют автоматы, а по брезентовым плащам течет вода.
— Ох, — спохватилась Палтуска, — что же мы стоим тут на дожде? Проходите, дети, — и хватает носилки. Солдаты отнимают у нее и осторожно вносят Мадленку в дом.
— Вы одни? — оглядывается Мадленка.
— Отец пошел в деревню сразу же после обеда. Мужики там что-то копают, и он с ними. А эвакуированные ушли от нас в горы. У нас их десять стояло… Не хотели оставаться, хоть бы малых детей оставили… в такой дождь, — говорила Палтуска, быстро разбирая постель. — Садитесь, ребята, сейчас соберу поесть, только Мадленку уложу…
— Мама, я думаю, лучше мне лежать в чулане… Тут уж очень на глазах…
Палтуска вздрагивает и испуганно глядит на дочь.
— Ведь ты дома! Кто же… — неуверенно говорит она.
Мадленка успокаивает ее.
— Хорошо, пока можно здесь. Но когда придут те, — голос ее срывается, — вы спрячете меня… пока не выздоровею. И никому не говорите, что я дома…
— Так ты… ты думаешь, что придут и сюда?.. На Шляйбу?
— Придут, мама.
Красная подушка падает из рук Палтуски. В ужасе она смотрит на дочь, на солдат, которые сидят на лавке перед печью, и ее взгляд останавливается на их автоматах, а когда солдаты кивают, она обессиленно опирается о спинку кровати.
— Придут… — тяжело вздыхает она.
Потом смотрит на солдат.
— Но ведь… — в ее голосе появляется надежда, — все, что идут сюда, — партизаны, солдаты, штатские… У всех оружие. А вчера, — она понижает голос, — вчера куда-то на Буковину везли пушки! Много солдат приходило к нам напиться, говорили, что они еще немцам покажут! А сегодня утром привел отец троих партизан — русских, так они нашего Володьку, доктора, знают. Говорили мне, чтобы ничего не боялась! — Этот последний довод казался Палтуске наиболее убедительным. — Сейчас я тебя, дочка, уложу!
Она заботливо сняла с Мадленки намокшее одеяло и посмотрела на ее забинтованные ноги.
— Что же это они с тобой сделали, — шепчет Палтуска и с помощью солдат переносит Мадленку на взбитые перины и подушки постели. — Очень больно?
— Как-нибудь выдержу, — слегка улыбается Мадленка, — голову мне завязали только для дороги, осколок скользнул по кости, и было сотрясение мозга, вот с ногами еще полежу… Только не знаю, как перевязки…
— В госпитале дали бинты, — старший солдат вынул из-под брезента сверток и положил на стол. — Тут какие-то порошки и мази. Эх, — он махнул рукой, — лучше бы тебе улететь с тем самолетом, Мадленка!
— И тяжелее были… Знаете, мама, меня хотели увезти. В Киев, как Дюро Кубаня. Три раза меня отвозили из Быстрицы на Три Дуба, но не хватало мест. Володька сначала просил и ругался, чтобы только я летела, а потом сам помогал положить на мое место одного обожженного француза… Я думаю, так лучше… — она молча смотрела на мать. — А… Володя… не был здесь?