И еще не успел договорить, как над Вепорской скалой страшно загремело, костры погасли, а когда уланы снова раздули их, Зузанки с ними уже не было. Только из скалы, как раз в том месте, где сидела Зузанка, тонкой струйкой начали вытекать соленые капли — Зузанкины слезы…
Улан был человек со злым сердцем, и не мог он заклясть слезы раскаяния, горя и унижения… И эти слезы, говорят, будут течь из Вепорской скалы до тех пор, пока людям останутся только слезы радости и веселья…
Палтуска замолчала, утерла углом платка губы и посмотрела на Дюро Кубаня.
— Болтайте что хотите, только я этому верю. И тому, что Зузанкина вода имеет чудесную силу… Еще вам забыла сказать, — обратилась она снова к Володе и Никите, — что те слезы исцеляют. Если кто смертельно болен, нужно послать под Вепорскую скалу девушку, которая любит и почитает родителей. И если такая девушка перед утренней зарей на росе наберет воды и больной выпьет ее в три глотка, сразу ему полегчает, и он выздоровеет…
— Ага, — понял Володя, — и Мадленка…
— Вот видишь! — Палтуска победоносно посмотрела на Дюро. — Не пошли я тогда Мадленку к Зузанкину ключу, она бы не нашла доктора и доктор не воскресил бы внука. А так вода сохранила и доктора, и… Боже великий, ведь Илонка ждала дочку, а для мальчишки и имени-то не припасла!
— Его надо назвать… Владимиром, — сказала Мадленка тихо. — В благодарность…
Перед рассветом партизаны уходили к Поляне.
Мадленка шла последней. Она бы легко обогнала их, но поминутно оглядывалась то на Вепорскую скалу, под которой оставила родных, то на долину под Буковиной, затянутую белой мглой и синеватым дымком из труб.
Впереди уверенным, крепким шагом двигался Дюро Кубань. Приземистый белобрысый Дюро привык к долгим дорогам. Ему было тридцать лет, и пятнадцать из них он каждый день ходил из Шляйбы пешком на липовскую станцию. Каждый день пятнадцать километров туда и пятнадцать обратно после восьми-, десяти- или двенадцатичасовой смены на сталепрокатном заводе в Подберезовой. Дюро был квалифицированным рабочим, и его освободили от мобилизации, да только с самого июня он в Подберезовой не показывался. Мать кое-как перебьется, у нее есть пенсия за отца; он сам теперь то здесь, то там, а народ своих ребят голодными не оставит…
«Хорошие у нас люди, — думал Дюро. — Хорошо вчера старик говорил и Мадленка… Умница!» — И он оглянулся на Мадленку.
Она стояла на тропинке и задумчиво заплетала косу, глядя на идущих к лесу. Она почувствовала взгляд Дюро, перебросила косу на спину и побежала к нему.
— Жалеешь? — спросил он.
— Грустно мне, — призналась она, — но не жалею.
Мадленка увидела маленькую птичку.
Кто знает, откуда она здесь, в окопе?
Подлетела… Или нет, как-то странно скачет… Но вот чудно — сначала птица была красной, а когда коснулась мокрой скользкой глины, сразу побелела. Мадленке это понравилось. Она протянула руку.
Красно-белая пуля летела от нее все дальше. Вот она скатилась с насыпи, прыгает по мокрой вытоптанной траве, потом поднимается, перелетает через ветки, отсекает с них зеленые листья и орехи и быстро кружит над носилками, на которых лежат раненые.
В эту минуту из чащи выходит Володя Жолновский и, не подозревая ничего, идет к носилкам…
Птица-пуля летает вокруг Владимира, и тут Мадленка замечает, что это не пуля, а самолет. Прямо на глазах птица вырастает в огромную немецкую машину. А Володя спокойно идет… Мадленка хочет вскочить, но не может двинуться. Она кричит:
— Во-ло-дя-а-а! — но не слышно ни звука…
Она напрягает все силы, чтобы выбраться из окопа, но что-то — как будто чьи-то руки — толкает ее снова в мягкую глину. Мадленка падает, падает глубоко, и издалека доносится знакомый голос:
— Как сердце? Принесли адреналин?
Говорят о каком-то сердце… Это, конечно, Никита. Он трижды должен был рассказывать всем про Данко, о том самом, что вырвал из груди своей горящее сердце и осветил дорогу людям, которые шли в непогоду темными, сырыми, непроходимыми лесами.
— Сердце горит… светит… — говорит Мадленка и чувствует, как в ее груди разливается огонь. — И мое тоже… раскаляется!
И ей легко, и она слышит свои слова, но ей кажется, что это не она говорит, только голос знакомый… Это голос Мадлены Палтусовой…
— Мад-лен-ка! — говорит она… нет, это… это ей говорит кто-то другой… Где же она слышала этот голос? Сначала… у колодца, когда ходила по воду… И она кричит:
— Воды!.. — И кто-то ей подает. Мадленка чувствует, как по ее подбородку текут капли, как текли они по Володиной блузе…
Ага, это говорит Володя, Владимир Жолновский, врач того отряда, с которым она ушла из дому, который научил ее не бояться даже самых страшных ран, с которым она спасала раненых при Телгарте…
— Мад-лен-ка, — слышит она снова его голос.
Совсем как в августе, когда Майер принес приказ Егорова их отряду переходить на Гядель и там, в окрестных деревнях, пополнить запасы продовольствия и лекарств и привлечь новых людей.