Во время обеда поступил приказ — батальону собраться на лесной вырубке. Подразделения подходили в полном боевом снаряжении. Первой, как всегда, прибыла наиболее вышколенная стрелковая рота поручника Магдзяка. Сразу же после нее появилась наша. Мы выстроились, оставив место для второй стрелковой роты. Пулеметчики поручника Александровича притащили свои «максимы» и, развернув их в ряд, высокомерно поглядывали на нас, чувствуя себя теми, кто «прикрывает и поддерживает пехоту, а одним пулеметом может отразить атаку целого неприятельского батальона». Минометчики притащились, навьюченные, как верблюды, стволами, треногами и плитами своих минометов, для которых не существовало мертвого пространства. Над ротой противотанковых ружей, как двухметровые копья, торчали тонкие стволы, заканчивавшиеся вверху прямоугольниками глушителей. Позади короткой шеренги стоявших в два ряда артиллеристов виднелись добродушные лошадиные морды. Время от времени они исчезали, это избалованные лошаденки засовывали свои головы под мышки солдатам, чтобы вытащить у них хлеб из карманов. Построившиеся подразделения были развернуты фронтом к замаскированным в соснах танкам. Белые орлы на башнях машин просвечивались сквозь ветки маскировки. Танкисты в темно-синих комбинезонах и черных шлемах с наушниками суетились возле своих машин, делая вид, будто что-то мастерят, и отпускали недвусмысленные шутки в наш адрес, разражаясь громким смехом. Один из них, забравшись на танк, скакал как заяц, показывая жестами отвислые уши и дергающийся хвост, то есть изображал пехотинца, что вызывало восторженный рев у остальных танкистов. Мы тоже смеялись, поскольку считали этот шутливый антагонизм неизбежным элементом совместной жизни представителей различных родов войск.
Только Юрек, сердито попыхивая сигаретой, грубо огрызался в ответ, а когда я многозначительно толканул его в бок, он заметил, пожав плечами:
— И что эти катафальщики валяют дурака? В Люблине измывались над нами и теперь что-то из себя строят!
— Танки с фронта! Истребителям приготовить гранаты! — рассмеялся я, подав учебную команду.
— Им-то хорошо, а тут сидишь в окопе как глиста, а гусеницы этого чудища ползут над твоей головой. Дня четыре потом приходится песок из головы и бог знает еще откуда вытряхивать! А они, черт побери!..
— Меня всегда охватывает какое-то удивительное чувство, когда тридцать пять тонн железа наваливаются на твой окоп. Мы еще в Варшаве имели удовольствие испытать это на себе. А на этих не обращай внимания! Подожди, скоро им будет не до смеха. Как только их катафалки увязнут в болоте или песке, сразу же обратятся за помощью. Вот тогда на них и отыграешься…
— Да ну их! — махнул рукой Юрек. — Пропади они пропадом! Я думаю, куда нас теперь запихнут? Если опять в такие же вонючие окопы, как на откосе, то, вы меня извините, я вряд ли больше выдержу… И что это все хохочут? — окинул он взглядом веселые лица солдат.
— Смейся и ты! Люди радуются, что живы, что светит солнышко…
— Не валяй дурака! — раздавив ногой окурок, тихо проговорил Кренцкий. — Взгляни! Они смеются, а морды у всех перекошены и глаза как у лунатиков… Хи-хи, а на душе?.. — Он не докончил фразы и, махнув рукой, обратился с каким-то вопросом к Жарчиньскому, стоявшему рядом с нами на правом фланге роты.
Испортил мне все настроение, черт возьми! Ясно, что у каждого нелегко на душе. Однако мы уже привыкли к этому. Говорят, бывают люди, которые любят все пересаливать. В партизанах за такую болтовню ребята устроили бы Юреку «темную».
Я и без Кренцкого понимал, что в веселом настроении бойцов, их смехе, беззаботных на первый взгляд разговорах офицеров чувствовалось какое-то напряжение, ожидание чего-то. Это был верный признак надвигающихся серьезных событий.
Стоявший справа от меня Дросик слегка толканул меня локтем и сказал:
— У меня такое чувство, что сегодня ночью начнется наступление. Что-то у всех чересчур праздничное настроение.
— Ты так думаешь? — спросил я.
— А как по-твоему? Ведь неспроста же во всей армии провели перегруппировку сил? Наш полк отвели на отдых. Наверное, нас перебросят на другой участок.
Я покосился на него. Он стоял, слегка наклонив голову, с озабоченным выражением лица. Седеющие пряди волос выбивались из-под глубоко надвинутой фуражки. Я вспомнил его жену, пожилую деревенскую женщину с тихим голосом. Накануне нашего выступления из Варшавы она приехала вечером попрощаться с мужем. Когда Дросик вышел на минутку из канцелярии, женщина обратилась ко мне:
— Когда он уходил в лес, я ему ничего не говорила. А теперь он идет на фронт… Что поделаешь? Надо. Иначе кто же будет защищать родной дом? Я не плачу, не жалуюсь, но у нас трое детей… Вы — его друг еще с партизанских времен. Присмотрите за Франеком там, на фронте. Ведь он — горячая голова…
Вспомнив ее слова, я смутился и еще раз мельком взглянул на своего командира.
— Франек, — сказал вдруг я, теребя ремешок бинокля, — если перейдем в наступление, не забывай, что ты командуешь ротой, и не лезь впереди всех.