Надо мной нависло серое свинцовое ноябрьское небо, передо мной торчали черные остовы сгоревших танков, похожие на издохших допотопных чудовищ. Я попытался доползти до спасительного леса. Левая нога волочилась по снегу как не моя. Вдруг натолкнулся на глубоко зарывшегося в снег солдата и схватил его за ногу. «Эй, эй, слышишь меня?» Приблизившись, увидел: это было туловище без головы. Я содрогнулся и… пополз дальше. Меня окликали. Вскинув голову, я смотрел вправо, влево. Кругом лежали люди, стонали и звали на помощь. Я полз дальше…
Но вот опять грохнула артиллерия. Оказалось — наша. На горизонте поднимались клубы дыма. В полном отчаянии я продирался сквозь снег. Лес был спасением. Надо было во что бы то ни стало доползти до него. И я полз и полз…
И дополз. Только когда вскарабкался на пригорок и опустился на землю между двумя мощными деревьями, я позволил себе передохнуть.
О господи, что представляло собой это снежное поле! Оно словно было перепахано какими-то гигантами. Повсюду торчали насмерть расстрелянные танки. Потом я разглядел на снегу множество маленьких темных пятен — мои товарищи. Мертвые. Раненые. Замерзшие. Но кто-то полз. Еще кто-то махал руками. А вот еще один зашевелился. Где же, где, черт их возьми, санитары?
Неожиданно из оврага стали появляться наши танки, В грохоте и треске артиллерийского огня я не услышал нарастающего гула их моторов. На равнине колонна танков развернулась и пошла цепь за цепью. Но что это, что это — боже мой! — машины катятся по мертвым, по замерзшим и, наверное, по раненым. По всем тем, кто только что еще полз, кричал, звал на помощь, махал руками. Да, это было так. Я отчетливо видел, как одна машина прошла по нескольким лежавшим на снегу телам — живым или мертвым… Я уже насмотрелся всяких ужасов и смертей без числа, меня не так легко было чем-нибудь потрясти, но то, что я увидел в тот миг, сокрушило меня. Мне казалось, я слышу хруст костей моих товарищей, перемалываемых гусеницами танков. Я закричал и опять потерял сознание…
— Два дня спустя мы встретились с Гансом в деревенской избе, оборудованной под лазарет. Что это была за встреча! Я лежал на полу; нога моя была в страшном состоянии, но, по уверению врача, не в безнадежном. А Ганс? Вся голова перевязана, одна рука забинтована. «Ты ранен, Ганс?» Он отрицательно покачал головой. У него были отморожены уши, нос и правая рука. «А ноги целы?» — спросил я с удивлением.
Он мог ходить, и я ему завидовал. В избе, переполненной обмороженными, трудно было дышать от нестерпимой боли. У многих на пораженных морозом местах началась гангрена. Здесь отсутствовали элементарнейшие гигиенические устройства. Ретирадом служила соседняя комната. Кто не мог встать, делал все под себя. К тому же все заросли грязью и обовшивели, как обезьяны. И когда следующий день принес с собой некоторое потепление и даже солнце выглянуло, я попросил Ганса помочь мне выбраться на улицу.
Часами сидели мы с Гансом на кое-как сколоченной скамье. Перед нами — покрытые снегом высокие сосны, над которыми время от времени пролетали странно молчаливые вороны. Молчаливые потому, что были сыты. Мы сидели в тени избы, солнце, даже когда оно прорывалось, не доходило до нас.
«Почему бы нам не посидеть на той стороне?» — спросил я. Ганс взглянул на меня: «Ты имеешь в виду солнце?» Я кивнул. «Уж лучше сидеть здесь, в тени, чем там, на солнце. — И, помолчав, добавил: — Там они устраивают лесное кладбище. Копают без передышки, доставляют сюда все новые и новые трупы. Завтра ждут партию березовых крестов. Тогда там будет красиво. Давай останемся здесь, ладно? — сказал он, хотя я и словом не возразил. — Здесь хорошо!»
Лучше бы он мне про кладбище не говорил. Теперь, куда бы я ни взглянул, я видел солдатские могилы. Под Смоленском — Рутна, кажется, назывался тот поселок, — там на огромном участке вырос лес черно-белых березовых крестов. На освящении кладбища генерал в своей речи сообщил: оно, мол, только временное, фюрер приказал перевезти всех мертвых солдат на родину, где их с почетом похоронят в родной земле. Все-таки тоже утешение для живых. Если те когда-нибудь это сделают — сколько же им понадобится недель и месяцев, чтобы перевезти останки?!
Нет, не следовало Гансу рассказывать, что возле нашего лазарета устраивают кладбище, теперь мне под каждой сосной мерещился березовый крест. В моем воображении кресты вырастали на лесных полянах, как грибы. Я охотно согласился остаться на теневой стороне, но покоя отныне как не бывало.